Сент — Обен был убит в Алжире во время стычки с арабами. После долгих расспросов братья узнали от служащих меблированных комнат подробности этого события и уныло отправились домой, на свою парижскую квартиру.
— Что же делать теперь? — рассуждал вслух Тристан. — Я думал, мне достаточно будет сказать несколько слов порядочному человеку, и я выйду из затруднения, а этого человека уже нет в живых. Бедняга! Я сам на себя пеняю за то, что к скорби о его смерти у меня примешивается личный интерес. Он был храбрым, достойным офицером; много раз мы вместе стояли на биваках, вместе распивали вино. Подумай только! Ему тридцать лет, у него безупречная репутация, живой ум, сабля у пояса — и его убивает бедуин, притаившийся в засаде! Все кончено, и я ни о чем больше не хочу думать, не хочу изводить себя из‑за какой‑то глупой сплетни, когда я должен оплакивать друга. Пусть все маркизы на свете болтают все, что им вздумается.
— Я понимаю твое горе, — сказал Арман, — разделяю и уважаю его, но все же, как бы ты ни скорбел о друге, как бы ни презирал бездушную кокетку, нельзя забывать ни о чем. Свет все тот же, его законы неизменны, ему нет дела ни до твоего презрения, ни до твоих слез: нужно ему ответйть на его же языке или, по крайней мере, принудить его молчать.
— А что же я могу придумать? Где найти хоть одного свидетеля, хоть одно доказательство — живое существо или нежи^ вой предмет, которые высказались бы в мою пользу? Ты сам понимаешь: когда Сент — Обен пришел ко мне, чтобы объясниться, как это принято у порядочных людей, по поводу этого похождения с гризеткой, он не привел с собой весь свои полк. Мы обсудили дело с глазу на глаз; если бы оно приняло серьезный оборот — тогда, разумеется, обо всем могли бы рассказать секунданты; но мы обменялись рукопожатием и позавтракали вместе; нам не к чему было приглашать посторонних.
— Но ведь маловероятно, — возразил Арман, — что эта необычная ссора и последовавшее затем примирение остались совершенно в тайне. Постарайся припомнить хоть что‑нибудь, поройся у себя в памяти…
— К чему? Даже если, всех перебрав, я и нашел бы кого- нибудь, кто помнит эту старую историю, — неужели ты думаешь, что я стал бы выпрашивать у первого встречного свидетельство о том, что я, мол, не трус? С таким человеком, как Сент — Обен, я мог действовать безбоязненно: друга можно просить о чем угодно. Но в каком свете я предстал бы, если бы вздумал сейчас, спустя столько времени, сказать кому‑нибудь из своих товарищей: вы помните, в прошлом году… гризетка, маскарад в Опере, ссора… Меня высмеяли бы — и за дело!
— Согласен! И все же очень печально, что женщина — чванливая, мстительная и оскорбленная — будет безнаказанно говорить всякие гнусности.
— Да, это печально, до крайности печально. Чтобы смыть обиду, нанесенную мужчиной, берешься за шпагу. За всякое оскорбление, нанесенное в общественном или ином месте… и даже в печати, виновного можно привлечь к ответу; но как защитить себя от черной клеветы, которую исподтишка, шепотком распространяет злобствующая женщина, поставившая себе целью навредить вам? Вот когда торжествует подлость! Вот когда этакая презренная тварь, действуя со всем коварством лжи, со всей дерзостью клеветника, уверенного в своей безнаказанности, булавочными уколами доводит свою жертву до гибели; вот когда эта тварь лжет с упоением, с восторгом, мстя этим за свою слабость; вот когда она, не торопясь, нашептывает глупцу, которому искусно льстит, позорный вымысел, ею сочиненный, ею же изукрашенный и дополненный, а затем этот вымысел начинает гулять по свету, все его повторяют, все о нем судачат, и такой мерзкий пустяк может погубить честь солдата — драгоценное наследие предков, передающееся из поколения в поколение!
Тристан оборвал свою речь; некоторое время он, казалось, размышлял, потом полушутя, полусерьезно прибавил:
— Мне хочется вызвать Ла Бретоньера на дуэль.
— За что? — спросил Арман; он не мог удержаться от смеха - Какое отношение бедняга имеет ко всей этой истории?