Зайдя в просторную светлую комнату, любимую мной за особый книжный запах, я замерла в центре пушистого ковра бежево-коричневых тонов и закашлялась. Не от смущения, нет. От злости. Теперь понятно, почему отец был так сердит. Удивительно, как ещё тумаки не отвешивал направо и налево. Я так была готова драться, кулаки зачесались.
Атмосфера в графском кабинете не имела ничего общего с привычной — рабочей. Сам воздух казался раскалённым или обжигающе морозным, что вернее. А всё оттого, что в глубоком гостевом кресле восседал тот самый «дядя», что испортил мне праздник.
Теперь, разглядев его при дневном свете, я убедилась, он красив и молод — старше меня лет на пять-семь, а не на двадцать, как показалось ночью. Это открытие не радовало, а напротив, ещё сильнее взволновало. Уж не за этого ли инквизитора меня сватают?
Почему инквизитора? Глупость, конечно. Просто такую ассоциацию вызвал у меня проникающий и расслаивающий душу взгляд.
Я могла бы списать ощущения на излишнюю впечатлительность юной особы, живущей среди природных красот и несколько диковатой по сравнению со столичными хлыщами, каковой и была. Но отец! Он достаточно вращался в аристократических кругах и не должен бы теряться в присутствии гостя. К моему удивлению, граф Довери стоял с видом школяра, которого вызвали к директору и грозятся отчислить.
— Доброе утро, — сухо поздоровалась я, намеренно не делая реверанса, как того требовали приличия.
Никто не придал значения моей выходке. Гость продолжал сверлить меня прекрасными очами, вызывая в груди сожаление, — мне бы хотелось тепла и мягкости в этом взгляде. Отец принялся нервно расхаживать по комнате, стараясь не заслонять меня от незнакомца.
— Дина, твоя судьба, наконец, решена. Ты отправляешься в столицу.
— Нет, — резко отреагировала я, — с ним никуда не поеду!
— Поедешь! — сердито возразил мой дорогой папа. Я, признаться, опешила, не ожидая от него такой категоричности, поэтому последовавшие объяснения выслушала с притворным вниманием. — Ты хорошая дочь и не желаешь разорения своей семьи! Наши дела, как оказалось, совсем плохи. Выиграть суд сумеем лишь при высочайшей поддержке, а её не так просто заслужить!
— Как же так? — не смогла смолчать я. — Адвокаты в один голос утверждают, что правда на нашей стороне!
— Правда на нашей, а взятки… — отец нахмурился, — неважно. Тебя это не касается. Его светлость Идиан любезно согласился похлопотать о нас. Император ему благоволит, и с этой поддержкой бояться нечего. Имение и все земли останутся у Довери. Ты ведь тоже этого хочешь?
Теперь папа остановился и посмотрел на меня так, будто я должна была отдать приказ отрубить ему голову, но могла и помиловать.
— Конечно, хочу. Я благодарна его светлости за предложенную помощь, только… Мне-то зачем ехать в столицу? С императором не знакома и вряд ли смогу влиять на его решения.
Замолчала, заметив слёзы в отцовских глазах. Ему было очень плохо! Гораздо хуже, чем мне, это чувствовалось и по страдальческому выражению лица, и по дрожащим ноткам в голосе. Ответить он не успел. Высокий гость поднялся и, чуть изогнувшись, заговорил чарующим баритональным басом:
— Нас не представили. Герцог Идиан Сияющий, к вашим услугам. Возглавляю тайную комиссию в императорской канцелярии.
Я всё-таки вынуждена была сделать книксен, получившийся несколько небрежным.
— Графиня Дианита Довери. Замуж не собираюсь. У меня другие планы.
Красавчик криво усмехнулся:
— Я, конечно, был бы счастлив получить в жёны такую эффектную молодую особу. Люблю строптивых. Однако вынужден вас разочаровать. Тоже не планирую жениться. Вы поступаете ко мне на службу. И это решено окончательно!
***
Всё происходило, как в дурном сне, когда чувствуешь, что такого быть не должно, пытаешься прервать цепь неприятностей, устаёшь от бессмысленных усилий, осознавая, что наваждение сильнее тебя, и смиряешься, ожидая пробуждения.
Увы, на этот раз кошмар творился наяву. Меня разрывали противоречия. Любимый отец вёл себя неоправданно жестоко — трудно принять отраву из рук обожавшего и всегда баловавшего тебя папы, пусть и ради близких. Идиан Сияющий — мужчина эффектной наружности, к тому же герцог, в которого не грех было и влюбиться, смотрел на меня, как на стрекозу с оторванными крылышками, тоже ради высоких, одному ему ведомых целей.
Я с трудом подавляла желание броситься к каждому из этих двоих и расцарапать лицо. Вместо этого застыла в позе печальной мраморной нимфы, поставленной на другом берегу графского пруда, как символ невозвратимых потерь.