На этот вопрос требовалось найти ответ. Джанел хотел властвовать над ней, заставлял её исполнять все свои прихоти, делать то что он хотел и как он хотел. Ей было приятно позволять ему это. Она уступала, и он мог творить всё, что ему заблагорассудится. С его помощью Нирати узнала о себе такое, чего и предположить не могла. Несомненно, сама она никогда не зашла бы так далеко.
Он помогает мне найти свой жребий или сбивает с истинного пути?
Прежде её жизнь была простой. С появлением Джанела все изменилось. Он показал ей, что это всего лишь видимость. Она была смертной, как и все прочие, но обладала внутренней силой. Она могла вынести больше, чем другие, и, возможно, могла достичь таким образом джейдана. Возможно, она даже нашла способ это сделать. Она может стать джесейксаром!
Гордость переполняла её, но в то же время мучило чувство противоречия. Какую пользу мог приносить людям маг, обладающий властью над болью? Может быть, к её услугам станет прибегать Госпожа Нефрита и Янтаря, чтобы удовлетворять необычные запросы некоторых посетителей? Нирати не могла представить, для чего ещё могло бы пригодиться это искусство. С его помощью нельзя было ничего создать. Возможно, она могла бы каким-то образом брать на себя чужую боль. Это было бы уже что-то, но ведь подобным образом нельзя исцелять людей, — разве что облегчать их участь. С помощью искусства, которым владела её мать, можно было не только снимать боль, но иногда и лечить. А ей — если она когда-либо достигнет вершин этого мастерства, — не будет дано даже этого.
Нирати приходили в голову и ещё более мрачные мысли. Синяки все дольше не проходили, Джанел давал ей все меньше своего снадобья, а его потребность причинять ей боль все росла. Он по-прежнему был очень нежен после испытаний, делал всё, что она просила, натирал целебной мазью кровоподтёки на её теле, утешал. Чем более жестоким он был, тем ласковее вёл себя потом. Нирати боялась, что в один прекрасный день он сделает что-то такое, чего его ласки уже не смогут поправить. Он может потерять голову, в то время как она будет в его полной власти, и искалечить её.
Вот почему это надо прекратить. Она боялась, и с этим не могсправиться никакое снадобье. Нирати могла смириться с его грубостью и даже жестокостью, но временами, когда его глаза сужались и пылающее лицо искажал звериный оскал, ей казалось, что он перестаёт быть человеком. Ей даже приходило в голову, что он и сам может быть джесейксаром, оттачивавшим с её помощью своё искусство. От этой мысли её пробирала дрожь.
Все это напоминало безумие. И, в свою очередь, приводило к другому безумию. Часто после очередной встречи, а в последнее время и во время встреч, часть её ускользала в Кунджикви. Она переставала слышать собственные стоны, находя успокоение в этом раю, принадлежавшем только ей. Прохладная вода струилась по её телу, тёплый ветер овевал лицо, и постепенно жалобные мольбы о пощаде стихали вдали. Её бездыханное тело оставалось где-то в другом мире, а она бродила по стране своей мечты.
Иногда к ней присоединялся Киро, и они гуляли вместе, — молча. Ни один из них не нуждался в разговорах. Кунджикви стала их убежищем. Оба чувствовали, что их предали; Нирати — Джанел и несправедливость жизни, Киро — собственный сын, внук, Правитель, да и все остальные — стоило лишь подвернуться случаю. Здесь, гуляя вместе с Нирати, омывая ноги в прохладных ручьях, где разноцветные рыбы легонько пощипывали пальцы, он почти забывал о своих страхах.
В Кунджикви дед никого не подозревал в предательстве, не испытывал ненависти. Он был просто уставшим стариком. Его вины не было в том, что на его плечи легла огромная ответственность. Две экспедиции, в которых участвовали его внуки, продолжались успешно, и Киро добавлял все новые линии, заполняя обширные белые пятна на картах и в собственных знаниях о мире. Но оставалось ещё так много неизвестного.
Нирати наконец поняла, что он обращался так холодно с Келесом и Джоримом не потому, что боялся или ненавидел внуков. Он не хотел, чтобы испытания, подобные выпавшим на его долю, сокрушили внуков. Для их же блага ему приходилось быть с ними резким. Любовь к внукам составляла смысл его жизни. Но только в Кунджикви он сбрасывал свой панцирь. Только Нирати знала правду.
Я должна рассказать им. Я должна жить, чтобы рассказать им. Нирати решила, что поговорит с Джанелом, как только он вернётся из провинции, куда отправился для переговоров с дворянами. Она была не намерена дольше выносить его издевательства. Пусть даже она никогда не узнает, действительно ли в этом заключается её талант.
Я делаю то, что должна. Должна своей семье. Она подняла руки и подула на синяки. Они делали для меня всё, что могли. Мой долг — ответить тем же.
Глава пятьдесят пятая
Шестой день Месяца Волка года Крысы.
Девятый год царствования Верховного Правителя Кирона.
Сто шестьдесят второй год Династии Комира.
Семьсот тридцать шестой год от Катаклизма.
Немехиан.
Каксиан.
Они считают меня богом. Джорим медленно покачал головой. Шимик тут же повторил движение, передав замешательство, которое чувствовал картограф.
— Они считают меня богом.
Сказанные вслух, эти слова звучали ничуть не лучше. И сколько бы он ни повторял их, легче не становилось. Одного из богов племени Аменцутль звали Теткомхоа. Его изображали в виде пернатого змея, и четырнадцать сотен лет тому назад он жил на земле вместе со своим народом. Он был их предводителем в воине с племенем Ансатль. Насколько понял Джорим, они воевали с какими-то существами, напоминавшими рептилий. Когда то, что они называли сентенко, закончилось, их бог уплыл на корабле на запад.
Джорим жалел, что рядом нет Келеса. Его брат сумел бы разобраться, объяснить этой женщине из касты майкана Нойане, — что она глубоко заблуждается. Джорим, которого поселили в покоях на вершине пирамиды Теткомхоа, подошёл к гигантскому колесу и провёл кончиками пальцев по высеченным в камне знакам, составлявшим круги. Шимик взобрался на высокий каменный трон и уселся, откинувшись на спинку.
Нойана изо всех сил старалась объяснить Джориму, что означает его появление. Он не знал, то ли она решила, что он ничего не помнит, оказавшись в новом теле, то ли просто проверяет. Аменцутли использовали циклический календарь, основанный на движении и взаимодействии красной и белой лун. Чёрная луна, Гол'дун, не упоминалась, но Нойана сказала, что с её рождения началось их время. Это ясно показывало, какая пропасть разделяла представления о мире здесь и на землях Империи. Календарь Аменцутлей состоял из циклов продолжительностью семьсот тридцать семь лет. Каждый цикл был поделён на периоды. В конце цикла линия времени сворачивалась спиралью и шла к центру диска.
Это и был сентенко — конец и начало всего сущего, предвещающий великие бедствия и катастрофы. В прошлый раз сентенко принёс долгие годы без лета; наступила свирепая зима. Чудовищной приливной волной смыло корабли Аменцутлей, и пришёл конец искусству мореплавания, благодаря которому они вышли победителями из давешней войны с Ансатлями. А два цикла назад их настигла ужасная эпидемия чумы, убившая сотни тысяч людей. Три цикла назад родилась чёрная луна, и это ознаменовало начало времён.
Джорим был бы и рад посчитать рассказанную историю чепухой, но, приблизительно переведя даты в имперское летоисчисление, почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Годы без лета соответствовали наступлению Катаклизма. Война с Ансатлями произошла во времена возвышения династии Тайхуна, правившей до тех пор, пока Императрица Кирса не разделила Империю на Девять Княжеств и не отправилась на битву с турасиндцами. Рождение чёрной луны совпадало с гибелью Вирукадина и началом угасания империи вируков; первый сентенко — с появлением Истинных Людей, отразивших атаку вируков и создавших первую Империю.
Более того, считалось, что войска Тайхуна сражались под знамёнами с изображением дракона. Прежде никто из правителей или военачальников не осмеливался присваивать себе символы, принадлежавшие богам. Говорили, что Тайхун объявил себя богом или сыном бога. Предположительно, он приплыл на корабле с востока, и его окружали краснокожие воины.