Двигатели Кови зазвучали в вышине на следующее утро, намного выше облаков, которые покрывали наш хребет. Морось, начавшаяся ночью, превратилась в непрерывный проливной дождь, и Карате сообщил, что ни вертолеты, ни истребители не смогут придти на помощь, если у нас возникнут неприятности. Подкрепление и налет придется отложить до улучшения погоды. Мы не могли видеть долину и понятия не имели, что делает внизу враг. Дождь лил и лил.
К концу этого несчастного дня наша одежда промокла до нитки — нижнее белье, носки в ботинках, все было мокрым, не меньше, чем если бы мы плыли. Не было никакой возможности просушиться, и не было ничего сухого, чтобы надеть; мы могли только уговаривать себя, что не дадим этому повлиять на нас. Ближе к вечеру я переместил группу на 500 ярдов в более густые джунгли и на более обороняемую позицию.
В ту ночь дождь не прекращался, пропитывая нас насквозь, как и в течение последних двадцати четырех часов.
Лило и весь следующий день. До этого я представлял себе муссон как легкий дневной ливень, который кладет предел знойной тропической жаре, как в рекламе шампуня, где милая девушка намыливает волосы, а затем мягкий теплый дождик омывает их. По правде говоря, этот дождь был очень холодным, несмотря на окружающую температуру, и, попадая на нашу липкую кожу, он пробирал до костей. Хоть мы и чувствовали, как он высасывает тепло из наших тел, мы ничего не могли с этим поделать.
На третий день дождя нам начало плохеть. Разведывательные группы всегда брали с собой много патронов и мало жрачки, и теперь, на пятый день на земле, ни у кого не осталось никакой еды, даже пластинки жвачки. Мокрым, холодным и голодным, нам было легко жаловаться по радио, но в нашем затруднительном положении не было ничьей вины. Нам всем было худо, но я никогда не покажу этого.
На шестой день выхода монотонный, убаюкивающий звук бьющего по листьям дождя не ослабевал. В Форт-Брэгге я научился не говорить о еде, так что с моей подачи мы шептались о фильмах, женщинах, наших любимых машинах, оружии, чем угодно, кроме черничного пирога. Здесь, в Лаосе, мы страдали не только от голода, но и от холода, непрекращающегося потопа и приходящего с ними изнурения. Затем Толстому Альберту пришлось заменить батарею радиостанции PRC-25, но оказалось, что запасная неисправна. У каждого из американцев была аварийная радиостанция; сначала мы воспользуемся той, что у Толстого Альберта, и, чтобы сберечь ее батарею, мы не будем включать ее, пока не услышим двигатели Кови.
Теперь, после семи дней на земле — и пяти под непрерывным дождем — невозможность спокойно спать и недостаток пищи начали брать свое. Страдания порождают страдания. Мы постоянно дрожали, и даже сгрудившись плечом к плечу, нам было трудно согреться. Я заставил людей по очереди выполнять прыжки или бег на месте, чтобы поддерживать циркуляцию крови. Представьте, что сидите у себя в душе, день за днем, полностью одетыми, и из него на вас льется холодная вода — час за часом. Вот каково это было. День за днем и ночь за ночью, промокшие под непрекращающимся ливнем, никакого облегчения, никакого тепла. По крайней мере, бесконечные шутки Толстого Альберта поддерживали нас в здравом уме. И пусть у нас не было с собой колоды карт, Билл часами описывал свою выигрышную стратегию игры в блэкджек.
Дни начали терять свою отчетливость, один холодный, мокрый день сливался с другим. Приходилось постоянно напоминать себе, что настоящая угроза, это противник. Мы ощущали себя как заваленные шахтеры, ожидающие, когда к нам прокопаются спасатели. К десятому дню выхода мы были уже шесть суток без еды, восемь под дождем — и три дня нас бил неудержимый озноб по мере того, как гипотермия постепенно снижала температуру наших тел. Никто из нас не чувствовал ног, и мне было трудно держать карандаш достаточно твердо, чтобы писать. Я не мог спать, не мог отдохнуть, не мог перестать дрожать, просто постоянно трясся. Я был измотан дрожью. Когда батарея рации Толстого Альберта села, мы перешли на радио Билла.
Я вспомнил огненных муравьев, которых съел Йео, и они уже не были такими неаппетитными — но погодите! В моей аптечке Один-Ноль были антациды! Чтобы поднять боевой дух, я устроил церемонию их раздачи. Вытащив свой перочинный нож, я аккуратно разделил таблетки на восемь равных частей, затем раздал их, как если бы это были пайки. Блин, но люди смаковали эти маленькие меловые пластиночки, даже слизывая остатки порошка с пальцев. Что за кушанье! В тот день, по настоянию Толстого Альберта, мы попробовали есть орехи, извлеченные из сосновых шишек, как учили на курсах выживания. Горько-кислые, они сморщивали наши губы и вызывали боль в животе.