Но вся коррида держится на том непреложном законе, что можно вывести из терпения, разозлить до бешенства самое мирное существо. Опять вступили в игру тореро. Размахивая платками перед самой мордой быка, они подвели его к пикадору. Бык бросился на лошадь, а в это время всадник воткнул свою пику в лопатку животного. Бык безуспешно попытался поднять лошадь на рога: ее бока были защищены от ударов толстым и широким стеганым матрацем. А пикадор, навалившись всем своим весом на пику, загонял ее в тело несчастного животного все глубже и глубже.
После того, как ту же операцию проделал второй пикадор, за дело взялись три бандерильеро. Поочередно выманивая быка в центр арены, они в тот же раненый бычий загривок втыкали по две длинные стрелы, украшенные разноцветными лентами.
Признаться, что от корриды мы ожидали чего-то другого. Мы рассчитывали увидеть честный бой. А тут быка со всех сторон кололи крючьями, пиками, стрелами, а он не мог дать сдачи. Впрочем, в один из моментов бык задел рогами тореро, и тот упал. Люди повскакали с мест, закричали, затопали. Чувствовалось, что трибуны так же, как и мы, «болели за быка».
Опрокинутый человек встал на ноги. Его камзол был разорван, виднелось голое тело, клочья рубахи окрасились кровью. Но тореро храбрился.
Снова рев потряс трибуны — это на арену вышел матадор. Размахивая красной мулетой, он начал играть с быком. Бык нападал на матадора, но матадор ловко увертывался. Движения быка становились медленней, из рваных ран фонтаном била кровь.
Наступил заключительный этап боя. Президент корриды отдал приказ матадору заколоть быка. Матадору вручили шпагу. Матадор прицелился и нанес удар. И хотя шпага вошла в бычью шею по самый эфес, бык не был повержен. Матадору подали вторую шпагу. Теперь уже хрипели оба, бык и человек. Бык уже не мог двигаться, он стоял, низко опустив рога. А человек, рыча, как зверь, неистово колол его в шею, под лопатку…
Второй матадор в отличие от первого поначалу выглядел молодцом. Он забавлялся со своим быком, хватал за рога, тыкал ботинком в морду. Но убить быка по всем правилам он тоже не смог. Трибуны свистели, шумели, издевались.
Честь испанских матадоров спас в этот день дон Энго из Кордовы. Он уколол своего быка едва заметным движением и, отвернувшись от него, стал кланяться публике. Раздались недоуменные голоса: «В чем дело, ведь бык живой!»
И в это время животное рухнуло на землю. Цирк взревел от восторга. Трибуны стали белыми от порхающих платков. На арену полетели бумажки.
— Это дамы назначают свидания своему кумиру, — пояснил дон Луис Фернандо.
По приказу президента корриды служители отсекли ухо убитого быка и вручили его матадору. Это считается высокой наградой. С окровавленным бычьим ухом дон Энго из Кордовы совершил круг почета, а потом бросил свою награду в проход. За ней кинулась целая стая любителей сувениров, точь-в-точь как кидаются у нас во Дворце спорта ловить шайбу, вылетевшую к зрителям от клюшки Александра Якушева или Валерия Харламова…
Дона Энго из Кордовы публика унесла на руках, а мы, следуя примеру соседей, забросили свои подушки на арену и направились к выходу.
— Ну как вам коррида? — поинтересовался дон Луис Фернандо.
— Надо было посмотреть, — ответили мы. — Ведь вы сами говорили, что без корриды нельзя понять Испанию. Но одного боя быков для нас хватит с избытком.
Вечером возбужденный корридой дон Луис Фернандо пил русскую водку и, судя по всему, был очень доволен жизнью.
Испания
1969 г.
ЧУГУННАЯ ЛАПА
Вскоре после того, как я, сняв армейские погоны, пришел в редакцию, я написал первый свой фельетон. Мои старшие товарищи по газете советовали мне заняться очерком, репортажем. Но я уже сделал выбор и навсегда остался верен фельетону.
Мне кажется, что работа фельетониста самая сложная в газете. Поверьте, это неизмеримо огромная ответственность — быть судьей в поступках других. Ведь фельетонист — это тоже человек, а кто из смертных не ошибался, не раскаивался в том, что он сделал и чего не сделал.
Когда я садился писать очередной фельетон, я думал: «А как бы поступили на моем месте мои друзья Витька Шаповалов и Яшка Ревич, похороненные в осыпавшемся стрелковом окопе под Воронежем? Смирились бы они с черствостью, с бездушием, с произволом?» Я сравнивал: разве мои однополчане Виталий Аленин или Петр Любкин, сгоревшие в небе над Будапештом, могли бы накричать на вдову, присвоить чужие деньги, получить квартиру без очереди?