— Конечно.
— Ну так вот, я тогда познакомилась с одним человеком, другом Трины, Виллемом Клюстером, — сказала я, стараясь держаться как можно небрежнее. — Ты ведь его знаешь?
Робер как-то сразу помрачнел, уставился в тарелку и принялся ковырять остатки томата с моццареллой.
— Да, я, к сожалению… знаю мистера Клюстера, — с серьезным видом ответил он.
Такого Робера я прежде не видела — он всегда был так весел и общителен.
— К сожалению? — тихо переспросила я, гадая, что мог натворить владелец галереи, с виду такой безобидный, порядочный — истинный джентльмен. — Что случилось? То есть я не хочу вторгаться, но…
— Скажем так, я бы не доверял ему ни на квоту, — ответил Робер, слегка перепутав английские слова. — Особенно если бы был женщиной. Он известный волокита.
— Вот как? Я не… то есть я не так долго с ним беседовала, — сказала я, старательно делая вид, будто не беседую с Виллемом пару раз в неделю у него в галерее.
Биллем — и вдруг волокита? Неужели он так ловко все время притворялся?
— Поверь мне, Хизер, он змея.
То, как это сказал Робер, заставило меня промолчать. Мне не хотелось его расстраивать. Но, видимо, было поздно: до конца ужина Робер машинально расправлялся с едой и вел себя так, словно внутри у него все кипело.
В какой-то момент я решила, что будет лучше извиниться за то, что вообще подняла эту тему.
— Послушай, Робер, прости, что напомнила тебе о нем, я не думала, что для тебя это будет так… болезненно, — пробормотала я, чтобы хоть как-то исправить положение.
— Не извиняйся, все нормально, ты ведь не знала, — ответил он искренне. — Просто мне давно не приходилось вспоминать об этом человеке и его… делишках.
Делишках? Биллем вел дела чрезвычайно скрупулезно — так неужели я была для него еще одной потенциальной победой, которую он приберег на потом? Маловероятно, но Робер был так серьезен, что заронил в мою душу зерно сомнения.
Я просто места себе не находила от любопытства, что же все-таки произошло между этими двумя мужчинами, но не свойственная Роберу серьезность не позволила мне продолжать расспросы.
Мы закончили ужин, и к нам подошел официант, принес меню десертов и ликеров.
— Думаю, будет лучше отказаться от десерта. Я сильно устал. В последнее время слишком много работал — наверное, потихоньку превращаюсь в американца, — сказал Робер, и я послушно закивала.
Дура, какая дура! И зачем только я заговорила о Виллеме, ведь я же догадывалась, что Роберу эта тема будет неприятна! Я чувствовала себя ужасно. Кто знает, какое тяжелое воспоминание я пробудила в Робере, испортив идеальный вечер?
На улице меня все еще не покидала слабая надежда завершить монашеский период моей жизни. Я ждала, что Робер пригласит меня к себе, но это было глупо.
— Поедешь домой на такси. Я сейчас поймаю машину, — сказал он, и в ту же секунду к обочине подкатил черный седан.
Небо прояснилось, стало гораздо холоднее. Мои щеки горели от обжигающего ветра, под ногами хрустел снег.
— Хизер, прости, я не хочу, чтобы ты все превратно поняла, — хмуро произнес Робер.
Сердце куда-то упало, внутри все сжалось. «Превратно поняла?» Ой-ой-ой…
— Я имею в виду сегодняшний вечер. Все было великолепно, не думай, будто я был не рад провести с тобой время.
Ладно…
— Но когда мы заговорили о месье Клюстере, на меня накатили дурные воспоминания, — сказал он. — И я не смог стряхнуть тот мрак, что пришел вместе с этим именем.
— Прости, Робер, я не хотела…
— Шшш, — нежно успокоил он. — Ты ни в чем не виновата. Видишь ли, была одна женщина…
Ему не пришлось больше ничего говорить. Я поняла.
— Прости, — сказала я, рисуя в своем воображении, чем Биллем мог насолить Роберу, который, хоть и был воплощением уверенности, теперь демонстрировал мне уязвимую сторону.
— Тебе пора домой. Сегодня, как, впрочем, и всегда, ты была прелестна, — сказал он и легонько поцеловал меня в щеку.
Пожалуй, это все-таки лучше, чем в лоб, но не намного.
Он усадил меня в машину и захлопнул дверцу. Как только я оказалась одна, мой мозг лихорадочно заработал — кому верить? На меня произвела впечатление боль Робера. И в отличие от Виллема он хоть как-то разъяснил ситуацию. Биллем же вообще отказался об этом говорить. Я дала себе слово повнимательнее приглядеться к бельгийцу и не дать себя провести. Но до тех пор, пока его чеки оставались платежеспособными, я не могла себе позволить бросить работу только потому, что, возможно, он дурно обращается с женщинами.
Я раздумывала над этим, пока такси увозило меня, оставляя позади высокого француза, чей темный силуэт, освещенный одиноким уличным фонарем, уменьшался с каждой секундой.