Ей приходилось тяжело работать с раннего утра до самых сумерек, и Адель чувствовала, что бабушка будет очень рада отдать ее кому-нибудь, потому что у нее хватало дел и без непрошеных гостей.
Адель не думала о том, хотела ли она остаться здесь навсегда. В этом не было смысла, так как она знала, что взрослые не принимают во внимание желания детей. Но она видела, что ее бабушка была самым необычным и непостижимым человеком, которого она когда-либо встречала.
То, что она ухаживала за Адель, когда та сильно болела, было доказательством ее доброты и мягкости. Но теперь она все время была резкой, и ее высокопарная манера выражаться не вязалась с ее мужской одеждой и вообще всем образом жизни.
Она была не очень разговорчивой, а когда разговаривала, выпаливала вопросы. В основном ответы на них ее злили. Адель хотелось бы сказать что-нибудь такое, что заставило бы бабушку рассмеяться или хотя бы улыбнуться.
И еще, когда бабушка делала что-то по-настоящему доброе и хорошее, она делала вид, что ничего особенного не сделала.
И история со второй спальней — тому подтверждение. Адель даже не знала, что была еще одна комната, пока бабушка не сказала, что перенесла туда матрац и в будущем Адель будет спать там.
Все время, пока она находилась на бабушкиной кровати, перед глазами Адель стояла гостиная, какой она впервые увидела ее. Она так хорошо помнила ее захламленной, что для нее было огромным удивлением, когда однажды бабушка помогла ей в первый раз встать и пойти туда, потому что теперь там все было совершенно по-другому.
Там уже не было никаких коробок, это была обычная комната. Хотя слово «обычная» не вполне подходило к ней, поскольку Адель никогда не видела таких необычных вещей, которые были у ее бабушки, но, по крайней мере, они располагались в комнате в порядке. Птица под стеклянным колпаком сидела на буфете. Медведь-вешалка стоял у входной двери, а стол и стулья — посреди комнаты, которую они заняли почти целиком, и на столе стояла ваза с полевыми цветами. На стенах висели картины в ярких красках, полки с книгами и безделушками, а на полу лежал чудесный ковер — такие ковры бывают у богатых людей в их домах.
Дверь во вторую спальню, вероятно, была раньше скрыта за матрацем. Адель почти в полной уверенности ожидала, что комната будет пустой и обшарпанной, какой была ее комната в «Пихтах», иначе зачем было загораживать дверь в нее? Но, к ее абсолютному удивлению, комната оказалась по-настоящему милой, с красивыми бело-зелеными обоями, занавесками, деревянной кроватью с резным изголовьем и даже с трюмо и книжным шкафом, полным книг.
Все это совершенно сбило ее с толку. Неужели память обманывала ее?
Она не могла спросить. Бабушка не любила вопросов, несмотря на то что сама разговаривала одними вопросами. Поэтому она просто сказала, что комната очень милая, и больше ничего.
Тайна не раскрылась, пока Адель не услышала, как бабушка разговаривает с почтальоном. Он спросил ее, удачно ли она наклеила обои и не нужно ли ей помочь что-нибудь передвинуть. И тут Адель поняла: эта комната много лет не использовалась, возможно, с тех самых пор, как ее мать уехала отсюда. Всю мебель из комнаты передвинули по какой-то причине в гостиную. Но бабушка привела ее в порядок и вернула мебель на места, пока Адель болела.
Почему она так ничего и не сказала об этом? Это была еще одна неразгаданная тайна.
А сейчас Хонор шила для Адель ночную рубашку. Она откопала какой-то кусок фланелета и шила на своей швейной машине. Даже когда она признавалась в том, что делала, она не говорила этого мягко. Она просто рявкнула: «В любой из моих рубашек ты просто утонешь, они слишком велики».
И комната, и ночная рубашка натолкнули Адель на мысль, что бабушка, возможно, намеревалась оставить ее у себя, но девочка предположила, что вряд ли бабушка сможет отослать ее в другой приют без единой ночной рубашки. Ей хотелось собраться с духом и спросить, когда это произойдет. Но она не осмелилась, как не осмелилась тогда спросить, можно ли зажечь лампу раньше.
Еще одной странностью было то, как бабушка реагировала на все, что Адель рассказывала о Роуз. Иногда она вдруг вставала и выходила в сад, прежде чем Адель успевала рассказать до конца. Единственный раз она дослушала до конца — когда Адель рассказала ей о том, как умерла Памела и как она скучала по ней. Бабушка, как всегда, фыркнула и сказала, что так всегда бывает.
Адель ерзала на стуле. Она скучала, сидя просто так, без дела. Ей было жаль, что у бабушки не было приемника, тогда ей не было бы так одиноко. В последние два дня ей разрешили пару часов после обеда сидеть в саду. Это было просто замечательно, но ее так и тянуло пойти посмотреть на старый разрушенный замок, реки и птиц. И еще она умирала от желания увидеть море.