– Ты! Ты съедаешь всю нашу еду! С кухни не выходишь!
– Конечно, – вмешалась справедливая Лерка, которая по-английски не говорит, но хочет каждый день общаться с Ким Соном. – Как она может выходить откуда-то, куда не заходит?
Пока Тичерина обдумывала ответ, я успела взять себя в руки.
– Верни деньги! – сказала Веня.
Я предложила ей немецкого господина: хер вам.
– Я сама буду следить! – бесновалась она.
– Валяйте! – я ничего не имела против. – Окоп в холодильнике, цейсовский бинокль, связка ручных гранат… А я запишу «Мелодию смерти» на диск. Чтобы все было пафосно и красиво. Пойду, Дмитрию Сергеевичу звякну. Он мог бы дать нам кучу советов по ведению партизанской войны.
Это, кстати, чистая правда. Жанна Валерьевна показывала его медали. Но сильно пе-реживала, что Дима испортил руки и никогда уже не сможет вернуться в операцион-ную.
Как он, страдает наверное, качая в искалеченных руках свои миллионы. А мог бы сейчас в хирургии работать, зарплату в три копеечки получать. Бедный. Наверное, плачет по ночам. В какую-нибудь модель уткнется и плачет…
Я сейчас всеми силами пытаюсь выкорчевать его из своих фантазий. А это очень непросто. Все равно, что пытаться выдернуть карту из основания карточного домика. Когда из моих мечт пропадает Дима, я обнаруживаю себя саму плачущей. Только не в модель, а в подушку. И настолько пьяной, что остаток ночи провожу, обняв унитаз.
– Веди себя со мной вежливо! – пригрозила Тичер.
– А то – что? – подчеркнуто вежливо перебила я. – Побьете?
Елена недовольно нахмурилась. Вспомнила подробности того далекого вечера, когда рискнула и сделала вид, будто пацифистка.
– Вот еще!
– Правильно, – одобрила я, взбивая подушку. – Миру – мир, детям – май, а цветам – конфеты.
На этом мы расстались.
***
Я проснулась от того, что кто-то толкнул меня в бок и прошипел «У нас воды нет!», я с трудом открыла правый глаз и непонимающе посмотрела на Лерку.
– Как – нет?
– А вот так!
Проведя ревизию на кухне, я обнаружила отсутствие половины остававшегося у меня майонеза. Предсказав Тичеру долгую и мучительную смерть, я рванула к ней в комнату:
– Ты, сука старая!..
Испуганная Алька выглянула из-под одеяла, не в силах спросонья понять, чем она опять насолила.
– Она уже свалила! – с досадой в голосе, пробормотала Лерка и продолжая тихо говорить про Тичера гадости, пошла чистить зубы.
Вскоре, она примчалась назад с повторным сообщением:
– У нас воды нет!
На этот раз, ни горячей, ни холодной…
От такой «приятной» неожиданности нас охватила ностальгия.
Совсем, как дома!
Проснешься, бывало, утром и выясняешь, что воду отключили. На месяц. Правда, впечатление немного портили воспоминания об объявлении, мозолившем глаза всю неделю, но мы только сейчас догадались, что произойдет 10.21.99 с 13:00 до 18:00, так что, это предупреждение нас не коснулось.
Пришлось умываться остатками питьевой из бутылки и сидеть дома.
Дело двигалось к вечеру и делать нам было нечего. Мы включили музычку и быстро выучив припев из одной песни, весело подпевали. Вскоре, Ольга совсем разбушевалась и потащила на балкон колонку, голосящую:
Плачь, плачь,
Танцуй, танцуй!
Беги от меня, пока не поздно!
Удивленные корейцы задрали вверх головушки и как-то странно посмотрели на роща агащи, во всю глотку распевающих что-то на роща языке. Честно говоря, я и сама не люблю, когда люди вытаскивают свои музыкальные пристрастия на всеобщую презентацию, утверждая, что очень хотят порадовать этим окружающих. Особенно после того, как мои малолетние соседки все лето «радовали» меня откровениями «Иванушек», которые выяснили, что снегири – не гири и жаждали поделиться своим открытием со страной.
Поэтому, на балконе меня не было и честь перемолвиться парой слов с охранником, что сидит во дворе в специальной будочке днем и ночью, выпала на мою долю. Не успела я даже сообщить ему, что хангук маль мола, то бишь по-корейски не понимаю, как в дверь затрезвонили, а на экране домофона возникла взволнованная Елена.
Третьим пришел разъяренный дядюшка.
Брызгая слюной, дал понять, что он недоволен. Избаловался в своей Корее, не оценил российской эстрады. В общем, мы покивали, поклялись больше не нарушать покой Чхунчхона и петь только в «караоке». Посочка обиделся, что ему больше не за что на нас орать, потому что мы даже не пьяные! И ушел в свою комнату.