«Бархатные глаза, бархатный голос», — думала она, почти не ощущая боли.
— Можно терпеть, — произнесла она, как выдохнула, пытаясь предстать в его глазах отважной героиней, веселой, как будто ничего и не произошло. В конце концов, это было не менее романтично, чем флирт глазами.
Очевидно, Гай тоже так подумал. Он взял ее руку в перчатке, здоровую, а не подвернутую, поднес к губам и прошептал:
— Не нужно казаться отважной, моя дорогая. Ты можешь плакать и не двигаться, сколько захочешь. Главное, не двигайся, пока они не увидят, какая сладчайшая часть тебя сломана.
«Моя дорогая! Сладчайшая часть тебя!» Он на самом деле говорил, как поэт.
Андрианна пролежала в клинике пару дней. И персонал, и атмосфера в клинике были так же холодны, так же стерильны, так же полны всяческих запретов, как это, вероятно, бывает в женской тюрьме. Андрианна искренне обрадовалась, когда пришли навестить ее Пенни и Николь.
Пенни принесла ей бутылочку духов «Май син», опрыскала ими с ног до головы всю Андрианну и всю комнату, чтобы убить «спермицидные запахи».
— Это звучит просто ужасно! Что это значит?
— Так пахнет мазь, которой смазывают диафрагму. — У тебя ее еще нет, но тебе придется ей обзавестись, коль скоро ты в коротких отношениях с Гаэтано Форенци. Я права, Николь?
— Обязательно! — Николь произнесла это так серьезно, что все трое закатились от смеха.
Николь принесла ей прозрачную сорочку, извлеченную из заветных запасов, и потребовала, чтобы Андрианна немедленно ее надела.
— Боже мой! Представь, сюда придет Гаэтано, умирая от желания увидеть тебя, и вот он видит тебя в этом! — она с отвращением показала на казенную бесформенную сорочку. — У него пропадет всякое желание. Ты его просто оттолкнешь своим видом.
— Ты приехала из страны испорченных нравов! — запротестовала Андрианна, произнеся одну из любимых присказок Пенни. — Во-первых, он не придет сюда. Почему собственно ему приходить? Да и захочет ли он прийти? Почему ты думаешь, что он захочет? — она с надеждой переводила взгляд с Николь на Пенни.
— Он обязательно захочет, потому что он в тебя безумно влюблен, — сказала Николь быстро и убежденно. Пенни стояла молча и внимательно смотрела на Андрианну — так внимательно и так долго, что Андрианна захотела придушить ее.
— Он обязательно придет, — объявила наконец Пенни, Они с Николь набросились на Андрианну, пытаясь стянуть с нее казенную сорочку и надеть французскую. За этой возней и застала их медсестра. Она выкинула из палаты обеих девушек вместе с прозрачной сорочкой.
— Сегодня вечером — больше никаких посетителей! — сказала она, как отрезала, и выключила свет.
Не прошло и двадцати минут, как, словно по мановению палочки, появился Гаэтано. В темноте она не сразу его разглядела, но лишь услышала, что кто-то вошел. Ей подумалось, что, может быть, это Гаэтано. Когда он наклонился над ней, поцеловал ей веки, шею — она уже знала, что это он. Андрианна открыла глаза — и увидела Гая! Теперь уже она видела его лицо, его блестящие черные глаза. Она запустила пальцы здоровой руки в курчавую шевелюру, притянула его лицо, их губы встретились…
Когда они перестали целоваться, чтобы перевести дыхание, Андрианна пробормотала:
— Как ты сумел войти? Ведьма в обличье медсестры сказала, что сегодня вечером ко мне больше никого не пустят.
— Я уговорил ее.
— Ты? Уговорил ведьму? — Она открыла рот от восхищения. — Но как ты это сделал?
В ответ Гай засмеялся, потом наклонился над ней и что-то шепнул в ухо.
— О, нет! Только не ведьма в обличье медсестры! Я не верю! Но как?
Он залез к ней на кровать, нырнул под одеяло.
— Вот так… — шепнул он снова.
И она поверила.
— Ты сумасшедший, — шептала Андрианна Гаэтано, когда он затащил ее в женский туалет концертного зала Лозанны. — Кто-нибудь войдет!
Но Гай уже стянул с нее колготки, а когда вошла женщина, он аккуратно натягивал их на Андрианну и вежливо объяснил вошедшей даме — перед тем, как они оба неторопливо покинули туалет:
— Это просто удивительно, но эти колготки совершенно на ней не держатся и спадают в самых неподходящих местах.
Андрианна не переставала удивляться, в каких только местах Гаю вдруг не приходило в голову заниматься любовью. Он был бесконечно изобретателен. В ее комнате, в своей комнате, в туалете, в чулане. В его красном «Форенци». Даже на горных спусках. Когда она протестовала, говоря, что они могут отморозить некоторые важные части своего тела, он уверял ее, что жар их страсти не позволит им замерзнуть, и даже растопит снег на несколько километров вокруг. Она верила ему, верила в силу их страсти.