Стряхнув оцепенение, Фернанда завела мотор и вернулась домой. Там царили темнота и безмолвие. Но в спальне тёти Фели работал ноутбук — она писала книгу. Первой её идеей стал сборник кулинарных рецептов. Но однообразный текст её креативному нраву мигом наскучил — рецепте на десятом тётя свернула эту деятельность. Книги о садоводстве, макияже и маникюре постигла та же участь, и тётя Фели переключилась на литературу художественную. Детективы она не очень жаловала, а из возраста любовных романов уже вышла, поэтому решила написать сказку. Детскую сказку о розовой собачке. Так её и назвала — «Мой розовый пудель».
Маргарита над тётей хихикала, но обещала её творение почитать, когда оно будет закончено. А Вирхиния была против, называя мать «бесполезной старухой, погрязшей во грехах».
— Лучше бы ты пошла в церковь! — визжала она у тёти Фели под дверью. — И как тебе не стыдно, мамусик, заниматься глупостями? Пора уже отмаливать свои грешочки, вот-вот смертушка нагрянет!
Официально Вирхиния ещё находилась в декрете, но и через девяносто дней [2] работать не собиралась. Она так фанатично увлеклась религией, что мечтала о канонизации в святые и надувала простаков в интернете, собирая деньги на лечение Эдди, — хотела заплатить падре в церкви Сан Рафаэль Архангел. Но падре не стал её канонизировать и за миллион долларов, уверив, — процедура эта сложная и решение о присвоении кому-либо статуса Святого принимается консисторией Ватикана — Коллегией кардиналов с Папой Римским во главе. Вирхиния рассвирепела, выяснив: канонизировать можно лишь мёртвого человека.
— Чего ж мне теперь помирать что ли? — жалобно горланила она. — Этот падре вместе с Папой Римским — тупицы! А я ведь очистилась ото всех грешочков! Если приглядеться ко мне, можно увидеть сияющий нимб! У меня и имя соответствует. Святая Мария Вирхиния!
— Лучше бы ты за ребёнком смотрела, мать святая! — справедливо упрекала её Маргарита. — Он у тебя бесхозный и орёт сутками, а тебе наплевать.
— Но у меня нет ребёночка, — не моргнула глазом Вирхиния. — Я — мать-мученица, а ребёночек мой живёт рядом с Боженькой и смотрит на меня с небушка, моя лялечка, — и Вирхиния перекрестилась. — Но когда меня канонизируют, я рожу ещё. А вдруг получится Иисус?
Ночь Фернанда провела адскую из-за криков Эдди, лая обычно тихой Барби, но больше — из-за Джерри. Её терзали противоречивые чувства от любви до ненависти, от сомнений до обиды. И ещё жалость. К себе. Но Джерри она хотела отомстить, и даже мягенький голубой кролик не внушал ей оптимизма.
Утром, кое-как продрав глаза, Фэр поскакала на работу. У дверей её ждал сюрприз — толпа газетчиков, жаждущих выяснить: правда ли, что маньяк — певец Джерри Анселми. Фернанда, ещё вчера мечтавшая Джерри утопить, от комментариев отмахнулась и поставила прессу в тупик, задав встречный вопрос: откуда они выудили эту информацию.
Оказалось, журналистов собрал некий человек. Обзвонив самые крупные газеты Байреса, он назвался братом маньяка Джерри Анселми и пообещал сенсацию, если они явятся в комиссариат. Фэр сразу вкурила — это сделал Амадо, но воздержаться от громких заявлений ума ей хватило.
— Когда убийца будет пойман, комиссар Гальяно созовёт пресс-конференцию и вы первыми об этом узнаете, — Фернанда разговаривала с прессой уверенно, но холодно. — Пока мы не можем разглашать тайну следствия, поэтому прошу вас разойтись. Это комиссариат, а не цирк!
За неожиданно трезвый поступок комиссар девушку поблагодарил, хлопнув по спине, как мужчину. Но озарение это было мимолётным. Пока Фэр дожидалась ордера на обыск квартиры Джерри и результатов дактилоскопии, она решила выбить чистосердечное признание.
В полдень она явилась к Джерри — в отдельную клетку, где были установлены скрытые камеры и за арестованными велось наблюдение из аппаратной. Правда, только за изображением — звук на мониторы не выводился.
Джерри не среагировал на неё, даже не поднял головы. Сидя на койке, он изучал свои ладони.
— Надо поговорить, — сухо молвила Фэр.
Тишина в ответ.
— Ты меня игнорируешь?! — взъерепенилась она. — Но дело твоё. Я не буду выяснять отношения. Ты должен написать чистосердечное и сознаться в восемнадцати убийствах, чтобы я передала дело в суд. Я за этим и пришла.
— Нет.
— Хочешь своё положение усугубить и работы мне добавить? — открыто съехидничала Фернанда.
— Для начала не помешает добавить совести.
— Совести? — обойдя Джерри, Фэр встала перед ним. — Тебе ли, нелюдю, убившему кучу народа, кастрировавшему родного брата и соблазнившему меня, говорить о совести? Какая ты мразь! Но ты зря считаешь, что надул меня. Я всегда знала, что ты — Маркос Феррер, маньяк-убийца. Я закрутила с тобой, чтобы разоблачить. Не строй из себя плейбоя. Тебе до него, как до Антарктики пешком!
Джерри, наконец, поднял глаза — недобрый огонёк сверкнул в них.
— Всё сказала? Тогда можешь быть свободна.
— Я-то буду свободна, а ты сгниёшь в тюрьме. Не выйдешь даже девяностолетним стариком!
— Вау! Супер! Я изумляюсь твоей компетентности, мисс инспектор, — огрызнулся Джерри. Фэр засекла на его безымянном пальце перстень-змейку. Тот самый, обручальный. Не выбросил? Удивительно. — Но у меня презумпция невиновности. Без адвоката я не скажу ни слова и ничего подписывать не стану — это первое. И второе — мне нужны лекарства. Будь любезна, мисс инспектор, забери их из квартиры и привези сюда. Они лежат…
— Нет! — грубо оборвала Фернанда. — Перебьёшься. Ты не идёшь мне навстречу и не пишешь чистосердечное. И я ничего делать не стану. Здесь не курорт. Готовься, в тюрьме никто тебе лекарств не притащит. Учись жить без них. А то ты похож на наркомана — ни дня без дозы. Того и гляди ломка начнётся.
— Пошла вон! — вдруг рявкнул Джерри.
— ЧТО?
— Вон пошла из моей камеры! — повторил он. Сев с ногами на койку, закрыл глаза.
— Да ты… ты… как ты разговариваешь, убийца?! — у Фэр туман в мозгу заклубился.
Вот сволочь! Лживый психопат, замочивший массу народа, включая собственных брата и сестру. И ещё смеет говорить с ней, с инспектором полиции так, будто она — кучка мусора.
— Как жаль, что я не сообщила прессе, что маньяк — это ты, — выплюнула она злобно. — Пожалела твою репутацию!
На лице Джерри ни мускул не дрогнул — он не открывал глаз, а грудь его вздымалась. Фернанда ушла в ярости — мало того, что он убийца, ещё и бесчувственное бревно. Никогда он её не любил. Это тоже была ложь!
На следующий день Фэр получила результаты дактилоскопии. Они полностью совпали, подтвердив, что Джерри Анселми и Маркос Феррер — один человек.
Но Элио Алвес окунул её в лужу с кипятком, убедив судью не разрешать официальный обыск в квартире Джерри из-за недостаточности улик. Фэр была взбешена, поэтому провела обыск неофициальный. Открыв дверь своими ключами, а тайный ящик в ванной — отмычкой, она вытащила записи с химическими формулами, уверенная, одна из них — яд-убийца. Но эксперты её огорошили: десятки этих формул — ничто иное, как составляющие антидотов к различным ядам. Джерри-Маркос пытался найти противоядие? Фэр не поняла этого действа. Может, записи не его? Хотя изящный почерк с загогулинами и острыми буквами «A» и «R» точно его.
Так минула неделя. Улик не прибавлялось, а максимальный срок для ареста Джерри выходил на днях. Фэр принципиально не впускала к нему адвоката, требуя признаний. Но Джерри упорствовал. Комиссар же, подняв лапки кверху, самоустранился, дав Фернанде шанс расхлёбывать эту кашу самой.
Из аппаратной Фэр ежедневно наблюдала, как меняется настроение Джерри. Его злость, бравада и флегматичность чередовались друг с другом. Но на седьмой день он стал неадекватен. Ходил по камере, как тигр по клетке, и бил в стены кулаками. Но когда долбанулся об решётку головой, Фернанда испугалась. Он явный психопат, а от сидения взаперти совсем озверел. Продлилось это бешенство до ночи, а потом Джерри, рухнув в койку, повернулся к стене и замер.