Ральф был похож на Диму, а Филипп – на Макса. И между героями в молодости случилась некая связь, которая понравилась бы Андрюше.
Я представила себе, как Макс узнает себя в брутальном Филиппе, который на минуточку, гомик и это привело меня в хорошее настроение: Макс бы меня прибил. Я улыбнулась Ирке.
– Тебе до кобылы еще три центнера сбросить.
Она всхрапнула, вытаращив глаза.
– Знаешь, в чем твоя проблема? – спросила я, не дав ей опомниться. – Ты не можешь смириться с тем, что мне повезло больше. Мне, которая, по твоим прогнозам, должна была закончить у помойного бака. Будь я для Димы просто маткой для деторождения, ты бы это простила. Но он меня любит и этого ты простить не в силах.
Я выбралась из-за стола, отошла уже, но передумала и вернулась.
– И, если я захочу, он завтра же вложится в мою книгу. И продвинет, и продаст! А ты… Ну, ты подумай о многочадии. На большее все равно уже не способна!
– Такое чувство, что ты действительно в это веришь! – сказала Ирка.
– Такое чувство, что ты завидуешь, – ответила я.
Глава 8.
«Твое счастье»
– Конечно, она завидует, – сказал Макс, лежа на полу. – Что тебя так неебически удивляет?
– Не матерись при детях.
– Они пока что не понимают.
– Откуда ты знаешь? Ты сам ни фига не понимаешь в детях.
Подперев голову, он сиропным взглядом смотрел на моих сыновей. А я смотрела на него, прикидывая, как бы поудачнее спросить его о том, что меня волнует.
– Кое-что понимаю. Дети – это счастье…
Я подозрительно посмотрела сперва на Макса, затем на своих детей. Те, надо признать, на самом деле выглядели ужасно милыми в своих разноцветных комбинезончиках, но я не понимала, чем чьи-то чужие дети могут так умилять. Особенно, Кроткого.
– Дети – это всего лишь дети. Лично я, чужих по-прежнему терпеть не могу.
– Ну, эти-то мне не совсем чужие. А если еще верить в телегонизм…
– Заткнись, Максим! Честно! Хватит!.. Тебя заводит что ли, когда ты бесишь меня?
– Нет, – он усмехнулся. – А тебя заводит, когда я тебя бешу?
Я открыла рот, но не нашла достойной отповеди. Макс приподнялся на локте и тяжело сел. Он распустился за прошлый год; мускулы больше не были такими упругими, появился живот. Дима ржал, что, не погибнув под пулями, вовсе не обязательно пытаться добить себя, питаясь в «Золотой птичке», но у Макса проснулся вкус к бургерам. Как на иглу подсел.
– Слушай… У тебя, реально, пузо как у меня было на девятом месяце.
Он хмыкнул и посмотрел вниз. Сел, скрестив ноги и двумя руками, словно не знал, откуда это взялось, сжал в руках, приличную «шину». Правда его задела и он набросился на меня:
– Давно ли сама была жирной?
– Давно. И ты со мною не церемонился… Кстати, нашел себе новых соседок? Я иногда смотрю в наши окна, когда мы ночуем в городе. И, блядь, не вижу в них света от газовой плиты!..
Макс промолчал.
Персики – персиками, но других таких дур, как мы, он найти не смог. Чтобы делали уборку и готовили ему здоровую пищу. Потому-то Макс и раздался во все стороны, словно река. Как сказал Андрюша, – чья любовь тотчас развеялась, при виде того, что стало с когда-то красивым телом, – по нему того и гляди проплывет дед Мазай, собирая зайцев.
– Скоро станешь похожим на Агазара, – подытожила я.
– Какая тебе, блядь, разница, блядь, как я выгляжу?!
– Мне, блядь, – передразнила я его манеру плеваться доступными женщинами, – стыдно, блядь, что ты, блядь, жирный… Блядь!
Макс слегка улыбнулся.
Он был все еще красив, но от прежней брутальности уже не осталось следа. Полнота ему абсолютно не шла.
– Будь я худым, Дима бы ревновал, а он и без того не спит из-за Соньки.
– Придурок, – сказала я, но без необходимой уверенности.
– Я уже пару килограммов убрал.
– Объединись с Иркой.
Он поморщился. Да так, словно я положила ему под нос кусок дерьма в шоколаде.
– Не напоминай мне про эту шалаву…
Я тонко улыбнулась в ответ. Взяла на руки ребенка и чмокнув его в лобик, спросила:
– Все еще не можешь забыть, что она – единственная, кто тебе не дал?
Макс покраснел, затем побелел. Кто бы ни был, тот юморист, что дал ему кличку «Кроткий», он очень здорово тогда прикололся.
– Не дала? Не дала? Да она меня умоляла с ней спать!.. – рявкнул он, на одном дыхании и вновь покраснел. Понял, что я его обдурила. – Сука ты, Ровинская. Не сученька, а именно сука!
– И этими губами ты потом целуешь всех городских баб! – упрекнула я. – Ладно, че ты? Я же знаю, она красивой раньше была. Не паникуй, я не стану думать, будто ты неразборчив… Хотя, видит, бог, ты трахал такое, что…