Отнимут.
Но сейчас он стоял, обняв меня и я всеми порами впитывала в себя этот миг: морозный воздух, крики, грохот хлопушек. И Дима. Мой Дима. Не Сонечкин, не Оксанкин. Мой.
– Я сегодня слышала, как одна девочка сказала другой о том, как мне завидует. Что хотела бы, хоть раз, переспать с тобой.
Кан усмехнулся: мы оба знали, она – не первая. Тичер была права: когда мужчина твой босс – это делает его в триста раз привлекательнее. Даже Женя, похожий на Пупсика, казался мне симпатяжкой. Надо ли говорить, что Дима кажется своим девочкам почти богом.
– Так ты веди себя, как приличная женщина, маши крыльями, чтобы все видели твои бриллианты и говори в туалете, что я – импотент, – отшутился он. – А то сперва не хочешь камни носить и смотришь на меня влажными глазами, а потом удивляешься, что твои подружки тоже захотели попробовать.
– У меня нет подружек, – ответила я, – кроме Андрюши. Но он весь в любви к своему соседу… – я сделала вид, что задумалась. – Соня и без того знает, что ты импотент. Остальные думают, что тебе лет тридцать и все равно хотят, невзирая на то, что я вру, что ты жмот и не даришь мне бриллиантов.
Дима расхохотался и, забыв про свой имидж, прижал меня к себе, ухватив за задницу.
– А те, что есть, говоришь, тебе Соня дарит, а?
У него изменилось вдруг настроение. Незаметно, неуловимо. Улыбка трансформировалась в оскал, а пальцы сжались сильнее.
– Мне больно! – я уперлась в его грудь, пытаясь высвободиться.
Опомнившись, Дима ослабил хватку. Взгляд стал серьезным и где-то пророческим.
– Если ты мне изменишь, неважно с кем, – он вроде бы шутил, но как-то слишком серьезно, – я тебя пристрелю, поняла?
Я обиделась: Оксанка, вон, много лет таскалась под небом, склоняя его имя в таких причудливых позах, что не всякий йог выгнется.
– Она – моя первая любовь, – сказал Дима, еще серьезнее, – ты – последняя. Другой не будет, я знаю; с тобой или без тебя. С тебя и спрос больше.
Он улыбнулся, пытаясь сгладить резкость, но это не помогло.
– А ты ведь тоже моя любовь, – намекнула я довольно угрюмо. – И первая, и последняя… и я ведь знаю код сейфа, что под кроватью.
– Да, девочка моя, знаю, – вдруг улыбнулся он и наклонил ко мне голову, словно его распирало от нежности. – Знаешь, чего мне больше всего в этой жизни жаль? Что позволил тебе уйти. Тогда, в первый раз…
Я резко вдохнула, закашлялась, когда ледяной воздух обжег мне горло. К глазам подступили слезы, и я уставилась на него, открыв рот. Но Дима уже передумал рассказывать мне о чувствах. Явно пожалев о своей откровенности, сморщил нос. Коротко взглянул на меня. Я быстро закрыла рот, осознав, что кина не будет. Мне все еще хотелось красивых слов, наверное, на лбу было крупным шрифтом написано, и он тяжело и виновато вздохнул:
– У тебя есть мечта, маленькая?
– Да, – я прижалась к нему, обняла за талию. – Ты.
– ПравЫда? – ухмыльнулся он. – Только я один? Без надежного человека в запасе?
От неожиданности, у меня вытянулось лицо. Рука упала.
– Толя приехал, – сделав вид, что сказал это просто так, Кан повернулся к дороге.
– Погоди-ка, – сказала я, ухватив его за локоть и Дима остановился. – Не знаю, к чему ты сейчас мне все это наговорил, но… Если ты завел этот разговор, чтобы скрыть собственную интрижку!..
– С чего вдруг, опять я?! – перебил он, сузив глаза; ноздри затрепетали. – Речь о тебе, вообще-то!
– С того, что половина твоих друзей пришла сегодня с новыми бабами и ты тотчас же начал придираться ко мне!
– У меня всего один друг, – Дима кусал губу, препарируя меня взглядом. – И он пришел с нашей старой.
– Ты спятил, – вздохнула я.
– Вы весь весь вечер перемигивались, когда считали, что я не вижу.
– Да мы над Иркой ржали!.. Причем, не только мы с Соней.
Ирен напилась, как мы с Бонечкой в старые времена и принялась подмахивать Кроткому. На глазах у мужа и остальных гостей. Это действительно было весело и девушки за столом весь вечер над ней смеялись.
Но мужики, как водится, не заметили.
– Ты меня за придурка держишь? – прошипел Кан, наклонившись к моему уху. – Думаешь, я слепой?
– Ты, правда, думаешь, я люблю Соню?
Его молчание было громким, словно пощечина.
– Я тебе сотни раз говорила, что нет! Это все было в отчаянии с одной стороны и в надежде хоть как-нибудь, хоть кончиком пальца, дотронуться до тебя.