– Я был в говно тогда, ты сам знаешь, – брякнул Дима беспомощно.
– А я не был, – продолжил Макс. – И Самсонова не была.
– Да при чем тут она, Макс? Ты себя идиотом выставляешь. Теперь все только и говорят, что тебе Ирка не дала и ты бесишься.
– Дала, не переживай. Она бы мне и дальше давала, если бы я хотел!.. Какого хера, Диман? Тебя волнует то, что обо мне говорят, или то, что могут заговорить о тебе? Что я с твоей женой спал?
Дима молчал.
Стойко и по-немецки холодно. Взрыв в доме вызвал сперва изумление, а потом панику в кругах приближенных. Ирка по секрету сказала мне, что вокруг нашего дома, начали метаться непонятные люди, прикидывая цену объекта.
Это больно кольнуло меня: стервятники.
– Меня волнует то, – продолжал тем временем Дима, опустив саму суть вопроса, – что два моих друга готовы перестрелять друг друга, как только я отвернусь. Ты никогда и никого не любил, Макс. Ты не понимаешь, что иногда, когда на твою женщину наезжают, ты просто бросаешься вперед, чтобы защитить. Не думая.
– Куда уж Ашоту до ваших высоких чувств? – бросил Макс. – А может, любил и бросился? Именно своей женщины? Помнишь? Она тогда моей и была.
– Да ты ли не охуел?! – не сдержалась я. – Ты меня из дому к тому времени выгнал! Твоей, блядь!
– И этим ртом ты делаешь минет Диме! – съехидничал Кроткий, явно и обдуманно нарываясь.
Дима сделал вид, что не слышит. Темнота была прибежищем для эмоций, но мы услышали его вздох.
– Слушай сюда, Ашот. Ты можешь до конца жизни цитировать на память стихи Баркова, но пока ты не примешь себя таким, какой есть, всегда будет какой-нибудь Саня или какая-то Ирка, которые будут задевать тебя за живое. Ты метис. Точка. Смирись с этим!
– Когда ты сам-то смирился, друже? – спросил Макс тихо, но так зловеще, что по коже побежали мурашки. – Когда двух белобрысых детей родил? Думаешь, я слепой и не вижу, как тебя от гордости пучит, когда ты объясняешь, почему они у тебя такие… Беленькие. Олегу не хочешь к ним приписать? А то, вдруг, там еще крепче арийская кровь кипанула?
– Кроткий…
– Ты забыл, как тебя обошли на службе? Забыл, как тебе лишь медальку дали, а не орден, как остальным? Забыл, как тебя на улицу вышвырнули из армии – за твой нерусский ебальник? Потому что лить твою кровь на афганский песок было правильно, а вот вносить твою рожу в офицерский состав…
– Я помню, – перебил Дима еще тише. – Но речь сейчас не о том.
– Речь о том, что чувак, с которым ты меня помириться просишь, так яростно защищал свою женщину, что твою… тогда мою еще, девушку, подстилкой для черномазых назвал. При мне. Знаешь, что я почувствовал?
– Макс, ты твою девушку, назвал дебильной идиоткой и сказал, что ты ей башку бы оторвал, если бы что-то случилось с дверцей твоей машины.
Макс издал странный звук. Дима не дал ему и рта раскрыть.
– И это был последний день, когда она официально была твоей. Так что, давай, на черномазых сосредоточимся.
Макс угрюмо и очень громко дышал.
Я сидела в углу, стараясь не шевелиться.
Дима прочистил горло:
– Макс, хватит! Ты не виноват в том, что твой биологический отец, так уж вышло, был тем, кем он был. Ты мой брат, я тебя люблю, как родного брата. И то, что Саня, этот бедный ублюдок, похожий на лишаистого хомяка, назвал тебя черным, это – твоя единственная беда? Серьезно? А что он должен был ей сказать после того пассажа о проститутках, которые предлагают ему остаться друзьями? Это ниже пояса было… Он просто ударил в ответ.
– И тем не менее, он в ответ оскорбил меня.
– Нет, Макс! Не переворачивай. Ты давно хотел освободить хату, сам говорил. Хотел Ангелу забрать к себе, а тех двух с балласта скинуть. Ты просто воспользовался случаем. Просто все зашло слишком далеко… Он хотел оскорбить ее. Потому что так уж в мире заведено, что белые ценятся чуть дороже, чем мы.
– Дима, – вмешалась я. – Ты, хоть, не начинай!..
– Тебя это не задело?! – тут же вмешался Кроткий. – Скажи, что тебя не задело!.. Давай, скажи ему. Как ты там языком давилась, стояла.
– Я? Ха! Да я гордилась, представь себе, что у меня были такие мужчины! Прости, Дим… Это все равно, что тебе кто-то из тех, кого Соня раскрутили и не дала, скажет, что ты в нанайку суешь. Ты обидишься или посмеешься?
– Я пристрелю, – сказал он.