Проповедь, предшествующая знаменательному событию, надолго запомнилась жителям Бакленда.
— Бог — это секс, — сформулировал О’Греди основной символ веры. — Если вы полагаете, что секс означает что-то неладное и вы должны стыдиться своего тела, тогда точно так же должно обстоять дело с Богом, и вы должны стыдиться его и всех нас. У нас сексуальный Бог и сексуальная религия с чрезвычайно сексуальным лидером и чрезвычайно сексуальными последователями! Так что, если вы не любите секс, вам лучше уйти, чтобы уберечь свой лифчик! Спасение делает нас свободными от проклятия одежд и стыда наготы. Мы свободны, как Адам и Ева в саду, перед тем как они согрешили. Если вы не ощущаете такой свободы, значит, вам далеко до спасения. Давай-ка, мать, сжигай свой лифчик! Будь свободной сегодня ночью!
О’Греди наградили дружным смехом и аплодисментами. Его деятельность едва ли сколь-нибудь заметно сказалась на, в общем, здоровой нравственной атмосфере тихого благополучного города, но, бесспорно, внесла оживление. В амбициозном проповеднике, стихийно приверженном языческому культу производительных сил природы, погибали таланты сексопатолога.
О нем заговорили. Прокламации, которые получили название «Писем М» — читай Мессия! — начали распространяться большими тиражами, принося миллионные прибыли.
О’Греди пропагандировал совместные купания голышом, обмен женами и прочее в том же роде. Он даже рискнул замахнуться на институт семьи как таковой, подкрепив это ссылкой на «Деяния апостолов»:
«Все же верующие были вместе и имели все общее» (2:44).
В его понимании это впрямую относилось к мужьям и женам.
«Любовь не только в словах, но и в деле, и в истине: дели свои деньги, одежды, жилье, обучение и даже секс с теми, кто испытывает в них потребность», — не уставал повторять он как изустно, так и печатно.
Часть средств поступала в лигу, но львиную долю преподобный оставлял себе.
Для откровенных бесед на деликатную тему к нему приезжали страдающие комплексами дамы из Новой Англии. Он смело показывал позы, гарантирующие счастливую беременность, помогал избавиться от фригидности. Молва о чудодейственных методах прокатилась по всему побережью, от Нью-Йорка до Балтимора, что немало способствовало притоку новых Детей Бога, жаждавших тайного посвящения.
В отборе кандидатов для инициаций преподобный Пол был придирчив и неумолим. Далеко не каждая «золотая рыбка» годилась на роль «небесной девы» — апсары, и только единицы могли надеяться дорасти до «богини». Таким избранницам лига предлагала контракт, которому могла бы позавидовать мисс Америка, с той лишь разницей, что вместо хрустальной короны они получали клеймо багряной девы и зверя из бездны.
Но к этому моменту девушки обретали новую физическую природу: иное отношение к миру иллюзий с его преходящими ценностями. Земная женщина и впрямь облекалась в солнце, становясь настоящей дэви — богиней, сатанинской шакти, повелевающей духами и людьми. Мужчина превращался в ее объятиях в покорного раба. Память о ней сжигала его неутолимой жаждой, как Адама, который так и не смог забыть Первую Женщину — огненную Лилит.
И надо же было случиться, чтобы Пол О’Греди споткнулся именно на апсаре, изменив правилу не трогать девушек из своего прихода.
Патриция Кемпбелл, избранная королевой в день Святого Валентина и непременная предводительница парадов, подавала большие надежды. Не устояв перед ее очарованием, Пол повез семнадцатилетнюю красотку в Вирджинию, где в пригороде Шарлотвиля она прошла обряд инициаций. По всей видимости, доза галлюциногена оказалась чересчур велика для хрупкого организма — вес Патриции не превышал ста двадцати фунтов, — и девушка вернулась в родительский дом с заметными психическими отклонениями. Ее донимали видения, она с криком вскакивала среди ночи и начинала метаться по комнате, изрыгая непотребную ругань.
Семейный врач прописал седдативные препараты. Это немного успокоило Пат, но с наступлением полнолуния припадки возобновились.
Двадцать первого июня, в ночь летнего солнцестояния, она тихо встала с постели, подняла раму и по водосточной трубе взобралась на крышу. Сонные улицы предстали в обманчивом свете луны, уходившей к Востоку. Возможно, Патриции примерещилось, что у нее выросли крылья, но скорее всего она просто утратила равновесие.