Уяснив суть проблемы, ученые решили развить ее до логического конца. То есть, разогнать объект до такой скорости, чтобы при торможении, слэп отрывался ко всем чертям, и посмотреть, что будет. Как говориться, «ломать — не стоить». Оторвать-то оторвали, а поглядеть не пришлось. У этой отметки был поставлен предел скоростей. Предел, допустимый при данном способе навигации. То есть, можно, конечно, разогнаться покруче, но за определенной чертой разгона торможение в принципе невозможно. Объект выходит за рамки своей изначальной инерционной физической природы и переходит в безынерционную, где ни тормоз, ни дальнейший разгон уже не имеют смысла. Это состояние объекта называется алгоническим, то есть, состоящим из «белого тела», биоплазмы, неуловимой, необъяснимой и несуществующей природной субстанции, присутствие которой можно определить лишь по воздействию на другие объекты. Некий универсальный противовес всей видимой и невидимой инерционной природе мироздания, который, перестав быть персонажем научной фантастики, раз и навсегда положит конец жанру.
На корабле флионеров меня удостоили неслыханной чести, пустили посмотреть пульт управления настоящей дальнобойной «кастрюли» в ее рабочий момент, что категорически недопустимо правилами безопасности. Птицелов лично взял на себя ответственность, уступив моему капризу. Да и спрос с него был невелик. Кроме нас на борту не было ни души.
Сквозь очки ночного видения мне удалось обозреть пространство, ряд наглухо закрытых тумб, борозды на гладком полу. Симметричные тумбы и борозды были на потолке. В отсеке стояла кладбищенская тишина, напряжение висело в воздухе, словно мысль о неотвратимости предстоящего перед каменным обелиском. Весь отсек был покрыт сплошным слоем герметичного материала, чем-то напоминающего могильный мрамор.
— Хватит, — сказал Його. — Выйдем.
— Мое присутствие может изменить курс?
— Ультразвуковые очки, — объяснил он. — Они не должны работать в таком отсеке.
От резкого разворота у меня закружилась голова, но в «предбаннике» этого удивительного помещения полегчало. Я даже позволила себе пошутить, пока Птицелов снимал с меня защитный костюм:
— Если что-нибудь сломается, — сказала я, — туда только смертников посылать, как в ядерный реактор.
— Не сломается, — ответил мой товарищ.
— Сейчас не сломается, а через несколько тысяч лет?..
— Кораблю возраст миллиарды лет.
— И за все время он ни разу не вышел из строя?
— Никогда.
— Наверно тот, кто сделал такую штуку, уже не вспомнит ее устройства? Хочешь сказать, что каждый флионер знает космическую технику, как школьник таблицу умножения?
— Никто на Флио не знает.
— Но может освоить в любой момент по чертежам и инструкциям?
— Это не хранилось.
— Почему?
— Это не нужно.
— Кому не нужно? — возмутилась я. — Такой мощный корабль! Если с ним произойдет какая-нибудь ерунда, его что ли можно будет выкинуть? Да, в конце концов, разве вам не страшно пользоваться техникой, в которой ни один флионер разобраться теперь не может?
— Она надежна, — уверял Його. — Ничто не случится.
— А если надо будет сделать более совершенную модель, разве для этого не нужно сохранить прежний опыт?
— Нет, — отвечал Птицелов, — она уже совершенна.
Он управлял машиной с трех кнопок карманного пульта размером с половину спичечного коробка. Одна кнопка называлась «код», ее нажатием вводилась координата пункта назначения, как морзянка, чередованием точек и тире. Вторая кнопка — «магнит», позволяла пилоту «подозвать» корабль к ближайшему порту, способному принять такой тип кораблей. И третья, «ход», приводила машину в действие. Удивительно, но никаких других панелей управления на борту не имелось.