Когда Имо повадился лазать по металлическому каркасу зимнего сада, я поняла, что бороться с этим бесполезно. Его брат лазал по отвесным скалам и прыгал в пропасть на ветряные потоки. Я надеялась, что однажды меня перестанет это шокировать. Но, ей-богу, на самой чудовищной высоте я боялась за ребенка меньше, чем в детской песочнице. Боялась не за него, а за чужих детей, которые могут полезть следом за Имо на дерево или получить переломом черепа в невинной потасовке. После каждого выхода в парк я благодарила бога, и в модуле позволяла детенышу флионера исполнять любые акробатические номера. Все равно запретить ему было невозможно. Индер подвесил к потолку сада канат, и «макака» раскачивалась над макушками деревьев, пугая до смерти дядю Мишу. Первый раз, увидев это зрелище, Миша схватился за сердце.
— Слезь немедленно! — закричал он, но Имо и не подумал. — Слезь сейчас же или я ремень возьму!
— Еще не хватало, чтобы ты моего ребенка ремнем выпорол, — сказала я. — Даже не мечтай.
— Только посмотри, что он делает!
— Не ты ли заказал флион? Маленький, чтобы летал по саду. Вот, он и летает.
— Представь, что будет, когда он вырастет?
Я не представляла, поскольку не хотела думать об этом. Имо меня пугал часто и охотно, но только один раз поставил в дурацкое положение. Подставил, иначе говоря. С другой стороны, именно с этого инцидента наши проблемы стали разрешаться, а страхи приобрели осмысленный характер. Если, конечно, к страху может быть применимо слово «смысл».
Мы возвращались с прогулки. Я завернула в магазин, Имо с Мишей не стали меня ждать. Подходя к дому, я издалека поняла: что-то не так. У калитки сидел мужчина, держал на коленях мое чадо, Миши по близости не было. «Что-то случилось», — решила я и оказалась права. На скамейке сидел мой брат. На крыльце стояли его сумки. Вид у брата был, мягко говоря, озадаченный.
— Где Миша? — проблеяла я растерянно.
— Кто? Я вошел, дверь была открыта. В подполе сидел ребенок. Это твой сын? Объясни, зачем надо держать его в подполе? Что происходит?
— Все нормально, — сказала я, повела их в дом, но недоумение брата по поводу происходящего было слишком велико.
— Он твой сын или нет?
— Мой.
— Ира, что происходит? Почему родители ничего не знают? Ты замужем?
— Нет.
— Ребенок уже большой и ты не сказала! Как его зовут? Почему он молчит?
— Его зовут Дима, и он не разговаривает.
Брат вошел в комнату вслед за мной с Имо на руках.
— Я твой дядя, — представился он. — Дядя Рома. — Нельзя сказать, что реакция племянника была бурной. — Что с ним? Он здоров?
— Здоров, — ответила я и приготовилась ответить еще на сотню-другую таких же неудобных вопросов.
— Почему не говорит?
— Не знаю.
— Ты показывала его врачам?
— Конечно.
— И что?
— Они тоже не знают. Ждем.
— Почему они не знают? Чего ждем? Сколько ему уже? Года три?
— Да, примерно… — неуверенно ответила я, и мой несчастный брат совсем перестал соображать.
— Ты хорошим врачам его показала?
— Где на них написано, хорошие они или плохие?
— А волосы? — еще больше растерялся брат, когда Имо снял бейсболку. — Что у него с волосами?
— Отсутствуют, — объяснила я.
— И что говорят эти ваши врачи?
— Все нормально, говорят, это не болезнь. Просто он такой…
— Какой еще такой? Мы все не такие, а он такой? Где бы мне взглянуть на его отца?
— Он умер.
— Отчего он умер?
— Не знаю, во всяком случае, не от лысины. Может, ты успокоишься и присядешь?
Озадаченный дядя Рома сел на диван, не выпуская из рук племянника.
— Ира, что происходит? Я хочу помочь и не понимаю, в чем дело.
— Вот и не лезь, если не понимаешь. Вообще, отпусти его…
Имо слез с дядькиных колен сразу, как только был отпущен, и перелез на подоконник.
— Почему ты прячешь его в подполе?
— Я не прячу. Он сам туда лазает.
— В темноту и грязь? К мешкам с картошкой? Почему ты не хочешь, чтобы о нем узнали родители? Потому что он у тебя «не такой»?