— Думаешь, вернется? — беспокоился Миша. — Точно вернется? Ты уверена?
Моя уверенность пошатнулась. На месте Птицелова я надавала бы ей по попе и посадила под домашний арест, но Айра вернулась тотчас же. Примчалась, запыхавшись, потеряв по дороге поясок халата и теперь… что он был на ней, что его не было — разницы не ощущалось. Девушка была взволнованна и металась, расталкивая остолбеневших мужчин.
— Где Имо?! Имо! Скорее сюда! Идем же, идем!
Имо подняли с матраса не разбуженным. Никто опомниться не успел, как они оба исчезли в капсуле. В следующий раз трап зашел на борт через месяц.
Может быть, спустя миллионы лет человечество придет к выводу, что природа индивида находится в противоречии с природой социума. Может быть, спустя миллионы лет оно поймет, почему. Сириус объяснил это сразу, только человечество не стало его слушать. Сириус рассудил так: человек и социум — есть порождения совершенно разных природ, не связанных между собой изначальным замыслом, ибо, сотворив Адама и Еву по своему подобию, Бог не предполагал тиражировать творение в миллиардах экземпляров на ограниченном участке пространства. Так же, как логика Вселенной, по своему начальному проекту, не предусматривала участия в своем бытии великого множества существ, наделенных способностью творить, вместо единого Бога. Теперь между человеком и человечеством идет непрерывный поиск разумного компромисса.
С тех пор, как я согласилась с этой идеей, поиск компромисса между мной и прочей разумной природой приобрел характер головоломки. Когда «стакан» отчалил, я была уверена, что убью всех. Когда я увидела восход солнца над Флио с низкой орбиты, идея мне показалась преждевременной. Наверно, я слишком соскучилась по рассветам и закатам.
«Стакан» завис над расщелиной, стал снижаться на серые острия скал. Гнездо флиона узнать было невозможно. Нельзя было догадаться, что это оно. Рельеф скалы изменился, лоза разрослась и накрыла каменную площадку, оставив лишь малый пятачок над пропастью для посадки космического транспорта, размером как раз под днище «стакана». Я так разволновалась, что забыла главное Мишино напутствие: «Держи связь! — предупреждал он. — Что бы ни случилось, каждую минуту будь на связи и рассказывай, что происходит. А если чего доброго сработает видео…»
Видеотранслятор флионеры отключили на верхней орбите. Они бы отключили и звук, но Миша перехитрил всех. Он использовал антикварный приемник, пользователи которого, по логике флионера, не то, что высадиться на чужую планету — не смогут оторваться от своей собственной. Местное карантинное поле оказалось не готово гасить вражеские частоты.
«Включись, как только встанешь на грунт», — умолял Миша, но мне было не до него. Я была уверена, что отправляюсь на новый позор. Алена бы сказала, что я комплексую перед флионерами, но это не так. Дело не в комплексах. Дело в том, что флионеры меня раздражают и бесят уже много лет, с первого посещения Хартии, чем дальше — тем сильнее. Ничего нового в моем отношении к ним не намечается, потому что папаша-Птицелов на сей раз разозлил меня не на шутку. Продержав у себя ребенка столько дней, ни разу не дал знать, в порядке ли он? Когда вернется и вернется ли вообще? Ребенка, от которого, замечу, когда-то избавился. Я была в бешенстве. Последние дни на корабле я стала противна самой себе. И вот, злая престарелая ведьма едет в ступе на разборку с контрабандным передатчиком в ухе и в дерюге от Айры на голое тело, потому что карантин не позволил ничего на себя надеть.
К посадочной площадке не вышел никто. Босыми ногами в одиночестве я ступила на камень. «Стакан» взмыл, освободившись от пассажира. В тени шатра горел голубой огонь, вокруг которого сидели два гуманоида: Птицелов-отец и Птицелов-сын. Сын приветствовал меня кивком, словно мы утром встречались на кухне. Он что-то мастерил из проволоки, оплавляя ее в огне, вокруг были разложены инструменты и склянки. Птицелов-отец обернулся, чтобы поглядеть на меня, и не поздоровался, как будто и с ним мы вообще не расставались.
— Войди, — разрешил он.
Из-за его плеча выглянула Айра, собралась бежать ко мне, но была удержана, и только жестом изобразила, как страстно она хочет меня обнять, и как ужасно, что ее не пускают.
— Войди, — повторил Птицелов и стал рассматривать меня желтым взглядом.
Наверно, я неприлично постарела, а может, он вспоминал русский язык? Или пытался понять, зачем я опять стою здесь? Все, что хотел, он от меня уже получил. «Отдай ребенка, гад, — телепатировала я ему. — Верни ребенка, крокодил ты этакий. Мне ничего от тебя не надо. Отпусти его, и мы уберемся».