— Хорошо бы и мне научиться понимать, о чем идет речь, — намекнула я. Мой собеседник не сводил глаз с коротышки, который червяком извивался на потеху публике. Во взгляде Птицелова проснулось что-то хищное, как у цапли перед броском на рыбу. Еще немного и он сам готов был нырнуть в это омерзительное действо. — Кажется, мне кто-то обещал, что научит… — напомнила я.
Птицелов снова опустил ладонь на мое колено, что означало: молчи, не напоминай о том, что хочу забыть. Однако взгляд его потерял остроту. Точнее сказать, ушел в себя, на поиски рудиментарной оконечности души, которая у землян называется совестью. Пробуждение функции этого «органа» я некоторое время наблюдала, но к началу следующего антракта Птицелов опять обо мне забыл.
— Может, это были пустые обещания?
Выморочные формы совести снова зашевелились в недрах души. Мой товарищ начал почесываться. Хотя, не исключено, что это стрижи кусали его за ребра. К следующему антракту буря опять улеглась.
— Так что, я могу надеяться?
— Ты мешаешь подумать, — ответил Птицелов, и я замолчала, дожидаясь новой паузы в представлении. Благо, они были частыми и продолжительными.
Впервые я чувствовала себя комфортно. Во всяком случае, ко мне пришло понимание того, кто я, где и зачем. От этой легкости ощущений стало весело на душе. Грустно стало Птицелову, но в следующем антракте он испарился. Аннигилировал, как картофельные очистки в супермусорнице двадцать первого века. Мне даже не пришлось нажимать на красную кнопку. Птицелов исчез, а тепло его ладони все еще обрабатывало колено флюидами гипнотического покоя.
Мое умиротворенное состояние улетучилось в тот же миг. Меня от ярости бросило в жар. Наверно так чувствуют себя бизнесмены, которых кинули на миллион. Только желтоглазый обманщик кинул в моем лице человечество, и я поклялась, что это ему с рук не сойдет. Пусть знает, с кем связался! Пока выступал последний циркач, я дала себе слово, что найду его живым или мертвым даже на краю Вселенной!
Еще одна пустая командировка шла к концу. Представление завершилось. Мною не было понято ничего. Публика подалась на выход. Из-за этой желтой свиньи мне еще неделю предстояло торчать в посадочном фойе космопорта, а потом висеть в невесомости, ожидая попутного челнока. Конечно, можно было уговорить Юстина, пустить меня в свой ангар, но Вега запретил мне там находиться, и вообще, не советовал устраивать себе лишние экскурсии по планете. Как в таких условиях выжить неделю — совершенно неясно. Только вдруг у выхода меня взяла за плечо большая теплая ладонь, и я успокоилась.
Птицелов вывел меня из толпы и увлек в темноту, к шеренге миниатюрных цирков, которые издалека производили впечатление неровностей на дороге. В Хартии не было дорог. Цирки, к которым мы направлялись, имели высоту в два ряда трибун. Там, стоя на арене, можно было дотянуться до потолка. Все они были темными и занятыми до нас. Птицелов заглядывал под каждый купол, пока не наткнулся на что-то непристойное:
— Срам, — сказал он. — Как только можно! Ужас, чем они занялись!
Мишино влияние натолкнуло меня на определенную мысль. На всякий случай, я запомнила плохое место. Чем больше мы удалялись от центральной площади, тем реже попадались купола, тем большее расстояние приходилось преодолевать, пока, наконец, для нас нашлось свободное помещение.
В том цирке нельзя было стоять. Сидя на единственном ярусе, нужно было пригибать голову, чтобы не подпереть купол, а на арене не хватило бы места, чтобы расстелить газету. Птицелов сел прямо на черный глянец покрытия. Проделал манипуляцию у себя за пазухой, словно переложил птицу из одного кармана в другой, а затем, подобрав ноги, пригласил меня сесть напротив.
— Положи ладони на пол, наклони голову, расслабь себя и не думай. Я объясню туры грамоты один раз, чтобы тебе запомнить.
Мне захотелось кое-что уточнить, но ничего не вышло. Он положил мне на плечо горячую ладонь и, вместе с телом, у меня оцепенел язык.
— Как ты понимаешь язык птицы?
— Не…
— Ты знаешь, как две расы устраивают контакт?
— У нас…
— Говори, — приказал Птицелов и потряс за плечо мое почти бесчувственное тело.
— На Земле говорят на разных языках, — объяснила я. — Учат чужие слова, строят из них фразы.
— Хорошо, — сказал он и оставил плечо в покое.
Глубокая заморозка стала растекаться: сначала одеревенели руки, потом я не смогла повернуть шею, потом стала туго соображать, где нахожусь.