— Разъясни, какие приемы для этого есть?
— Учат чужие слова, — разъяснила я, — узнают, как строится фраза. Учат годами, прежде чем могут свободно говорить.
— Так плохо.
— А как хорошо?
— Земляне рисуют картину из заученных слов, за словами видят предметы.
— Да. А как же?
— Ты видишь предмет, потом узнаешь слово?
— Конечно.
— Так не надо. Так трудно усвоить язык.
— А как надо?
— Надо слушать, но не видеть предмет. Так надо.
— Так я совсем ничего не пойму.
— Только сначала.
— А потом? Ведь образ предметов приклеиваются к словам непроизвольно.
— Нет, так неправильно. Ваши матрицы искусственны. Так неудобно.
— Почему?
— Можно видеть неверные образы за словами. Землянину, если точно не знать слово и образ, тогда невозможно точно понять другого землянина. Чтобы обойти искусственную связь, надо найти свой ключ в самой матрице.
— Как его найти?
— Сделать так: взять слова твоего языка, слушать, заставить себя не видеть образы, не знать понятия. Добиться у языка, чтобы он стал, как набор звуков без смысла.
— А затем?
— Потом взять слова незнакомого языка и тоже слушать. Слушать и наоборот, строить образы. Они будут нелепы, но ты должна их запомнить. Это твой ключ. Это второй тур грамоты.
— Что мне делать дальше?
— Сделать третий тур — узнать смысл ключа. Только ты сама это сможешь. Возьми опять свой знакомый язык, возьми образы чужого языка и расшифруй соответствие. Ничего учить нельзя, надо чувствовать. Ты будешь слышать чужой звук и будешь чувствовать его смысл. Ты будешь видеть чужой предмет и будешь понимать, что это…
— Как?
— Проведи здесь время, — сказал Птицелов и поднялся надо мной. — В кратерах сила. Она прибавит быстрый опыт. Там, где Земля — опыт прибавится тяжело.
Когда сознание вернулось, мне показалось, что пролетела вечность. Что стрелка часов, описав по окружности мироздание, вернулось в исходную точку на новом витке спирали. Над площадью уже не стрекотали вертушки. Или это был следующий день? В цирке не было ни души. Выскочив наружу, я огляделась. Птицелова и след простыл. Я пробежалась по пустырю до ближайшего скопления светящихся куполов. Луч прожектора шарил по ровным плитам и растворялся в небе. Все утихло, словно окаменело пространство. Полусферы мерцали приглушенным светом. Небо монотонно гудело и, казалось, ложилось тяжестью на каменный грунт. Я отправилась дальше к месту, которое Хартия выделила для посадки Юстина и притормозила возле купола, который особенно возмутил моего пропавшего товарища. Его вход закрывала темная штора.
«Интересно, — подумала я, — не занимается ли Птицелов «срамом» на стороне, пока я сплю в одиночестве?» Штора оказалась настоящим лабиринтом, пыльным и душным, но иного способа проникнуть в цирк не было. В складках ткани я обнаружила живое существо с фосфоресцирующей кожей. Высокое и худое. Оно стояло, приседая на длинных ногах, предупреждающе на меня смотрело, и жестом предлагало убраться отсюда. Спотыкаясь о складку ткани, я нечаянно схватила его за руку. Разрядом тока меня вышвырнуло на улицу вместе с дымящейся занавеской, и, едва встав на ноги, я пустилась бежать, куда глаза глядят.
По дороге от меня отвалился кусок тряпки, и бежать стало легче. За ним отвалился следующий обугленный кусок, бежать стало совсем легко. Что это было — я не успела сообразить. За что меня так, — это и подавно осталось по ту сторону дымовой завесы.
— Горишь! Горишь! — кричал кто-то сзади. Что-то мелкое и шустрое неслось за мной, рассекая сумерки белыми башмаками. — Горишь! — кричало оно, подпрыгивало и размахивало руками.
Я прибавила ходу, но существо не отстало. Его белые боты приблизились и наступили на подол. Мы упали на плиты, покатились в дыму и копоти, небо смешалось с горизонтом, легкие наполнились гарью. Пока я откашливалась, с меня был сорван еще один дымящийся лоскут. Белые ботинки прыгнули на него и стали топтаться в клубах дыма.
— Дура ты! Мать твою… Я ее обыскался, а она вона чем занята!
Огонь плясал под белыми ногами. С испуга, я забилась в плащ.
— Снимай же! — крикнул Юстин, и сдернул с меня последнюю деталь хартианского наряда.
Я выкатилась, угодив локтем в борозду между плитами, и, пока Юстин плясал на пепелище, старалась прийти в себя от боли.
— Бестолковка ты, ё зеленое… Кто ж так делает? Ты знаешь, как здесь трудно загасить огонь! Здесь те не Земля!