— Готовь камеру, — распорядился неизвестный голос пожилого мужчины.
— Это хорошо, что зрительная компонента выключается, — предположил Вега.
— Надолго ли… — усомнился незнакомец. — Надо наблюдать.
— Дома тоже можно сидеть с закрытыми глазами, — намекнула я.
— У нее были суицидальные идей? — спросил незнакомец.
— Нет, — ответил шеф, словно знал меня с детства.
— Тем не менее, руки лучше связать.
— Что я сделала?
Все притихли.
— Как себя чувствуешь? — обратился ко мне шеф. — Как настроение? Что думаешь делать дальше?
— Что? Пора искать новую работу?
Незнакомец усмехнулся.
— Вега, — сказал он, — у меня там была газета… Да, вот эта. Возьми, прочти внизу объявление, где требуется библиотекарь. — Надо мной захрустела газетная бумага. Шеф подошел так близко, что его тоже можно было взять за пиджак. — Здесь, прочти… Устрой ее туда на полставки. Хорошее заведение. Милые девушки работают. Самое ее место.
— А в Хартию? — робко спросила я. — Больше не надо?
— Ты поселиться там надумала? — удивился незнакомец.
— Семен Семеныч считает, что с Хартией надо повременить, — объяснил шеф. — Пока не пройдет кризис адаптации.
— Нет! — заявила я. — Лучше в Хартию, чем к милым девушкам.
— Видишь, — возбудился Семен Семеныч, — у нее уже проявляется ассоциативная доминанта.
Они вышли в коридор, поспорить о моих перспективах, и плотно закрыли за собой дверь.
— Индер, — шепотом спросила я, — мне капут?
— Не знаю, — ответил Индер с присущим ему прямодушием. — Возможно.
— Меня депортируют, как Юстина?
— Не думаю.
— Но с Хартией можно проститься навсегда?
— Да, видимо, можно…
— За что?
Индер не знал, что ответить и тоже вышел из комнаты.
Что случилось, я поняла вскоре после того, как вновь обрела зрение. Неожиданный мир вдруг открылся мне. В этом мире не существовало ни формы, ни смысла. В нем не было ничего кроме хаоса, и хартианская грамота, плохо усвоенная в командировке, осталась моей единственной возможностью присутствовать в нем. «В сути есть три основы, — утверждала грамота, — дающие иллюзию бытия: в речи есть вдох, выдох и молчание; в образах — угол, линия, окружность; в ощущениях — боль, наслаждение и бесчувствие. Чередование этих основ творит мир из пустоты. Для тех, кто лишен зрения, он невидим; для тех, кто лишен слуха, — беззвучен. Для тех же, кто лишен естества, — нереален».
В эту философию легко вписывался Адам с ночными прогулками в образе полтергейста, туда же годились все прочие сумасшествия реального мира, в котором я не могла найти себе места. Меня не было видно в нем, словно это не я, а вспомогательная конструкция между хаосом и бытием, которая держится за оба берега, одинаково отторгающих ее. Сидя у бассейна с закрытыми глазами, я не могла слушать звуки воды. В каждой интонации всплеска мне чудились символы. Образы возникали из пустоты. Меня не покидало ощущение, что кто-то говорит со мной на незнакомом языке, а я не имею права жить как глухонемой зевака у края арены, потому что от того, как я пойму скрытую информацию этих образов, зависит восход солнца. Когда я открывала глаза и затыкала уши, тень вишневого дерева на стене являла мне графические символы того же странного языка, от понимания которых восход солнца зависел не в меньшей степени. Я не испытывала ничего кроме страха. Все усвоенные мною грамматические приемы работали вхолостую, формировали понятия, которых не существует в отмеренном мне участке Вселенной. Симметричные предметы казались прелюдией конца света. Словно мир, едва достигнув гармонии, решил запечатлеть себя в мертвых образах. Прямые углы и ровные плоскости создавали апокалиптическое совершенство, похожее на стены тюремных камер. Я уходила в сад, смотреть на воду, потом запирала себя в шкафу, потом опять уходила в сад. В этой Вселенной теперь не было для меня места, но и бежать из нее было некуда.
В троллейбусе я доехала до реки и встала у перил моста. Вода казалась гладкой и черной. Небо отражалось в ней и плыло по течению. Но, как только на бегущую воду ложилась тень облака, я снова закрывала глаза. Боялась посмотреть вверх. Облака, как буквы незнакомого алфавита, требовали внимания и прилежания. Только не было учителя, который прочел бы эту грамоту для меня по слогам. В городе меня пугало все. Я, как абориген в мегаполисе, не могла самостоятельно истолковать сигнал светофора и рисковала попасть под асфальтоукладчик. Я шла с толпой, словно дрейфовала по течению и отдыхала, когда чувствовала себя внутри ее безмозглого организма. Это было лучше, чем видеть человеческие глаза. Тысячи глаз. Миллионы слепых, бредущих без поводыря по минному полю.