— В одном случае из пяти я могу представить, как выглядит целый агрегат. Если деталь когда-то в нем работала, она хранит в себе матрицу целого предмета.
— Да что ты говоришь? — удивился он. — Я, например, в трех случаях из пяти могу представить… Но все равно, интересно. Ты же не имеешь дело с техникой. Откуда берется такой опыт на пустом месте?
— Это не опыт, — ответила я.
— Тогда что же?
— Не знаю.
— Ты скажи, почему этим приемам нельзя научить нормального человека?
— Вега говорит, что люди слишком привязаны к устойчивым ассоциациям, а если отвязываются, то попадают в дурдом.
— А ты научишься отвязываться безопасно?
— Попытаюсь.
— Гляди-ка! По крайней мере, в отличие от Андрея, ты не производишь впечатления шизофреника.
— Алена так не считает, — ответила я.
— Алена за тебя беспокоится.
Палыч включил дрель и лишил меня возможность уточнить кое-что про Андрея. Чем больше мне хотелось кое-что уточнить, тем сильнее рычала дрель. Чем терпеливее я дожидалась тишины, тем больше отверстий требовалось просверлить в изделии. В конце концов, мне пришлось понять, что этот процесс фатален, и смириться с тем, что еще не настало время.
Миша вернулся в начале мая, как раз ко Дню Победы, полный здорового оптимизма. Он готов был окунуться в земную жизнь, но шеф вызвал его к себе и испортил настроение. Я наблюдала сквозь стекло, как мой товарищ угасал на глазах, косо поглядывая в мою сторону.
— Теперь уже все в порядке, — успокоила его я. — Не знаю, что он тебе наговорил…
— Велел тебя за «чердак» придерживать, — ответил Миша. — Короче, с этой минуты слушаешься только меня.
Если раньше Миша Галкин посещал меня чуть чаще, чем положено близкому другу и чуть реже, чем законному супругу, то теперь его участие в моей жизни перевалило все допустимые границы:
— Что за дерьмо плещется у тебя в джакузи?
— Хартианский плащ.
— А чего гарью воняет?
— Я срезала горелую ткань, но еще не выбросила.
— А почему оно там шевелится?
— Стирается, потому что…
— Почему не в стиральной машине?
— Потому что не влезло.
— Так надо было накидать порошка, прежде чем включать гидромассаж.
— Уже давно накидала.
— Мало. Оно не пенится.
— Не пенится, потому что порошок такой. Послушай, Миша…
— Я несу за тебя ответственность.
— То, что я стираю плащ в джакузи, выглядит, как неадекватное поведение?
— Еще как…
— Значит, держать в шкафу грязную одежду, это нормально.
— Поехали завтра в Нью-Йорк, Джаггера живого слушать? — неожиданно предложил он.
— Кого?
— Ага! Не знать, кто такой Джаггер это уже тяжелая форма психического расстройства.
— Я предпочитаю советскую эстраду.
— Так я и знал! — воскликнул Миша. — Безнадежный случай. Если еще скажешь, что тащишься от «Ласкового мая», я немедленно позвоню в психушку.
Именно это я собиралась сказать, но в последний момент побоялась. Мало того, что Миша контролировал меня неотступно, от подъема до отбоя, он еще и работать устроился через мой маломощный компьютер. Натащил в модуль своих приставок, воткнул в порты неизвестные мне приборы, парализовал своей деятельность доступ в городскую телефонную сеть, и лишил меня возможности смотреть телевизор. От его аппаратуры «мялась» картинка, как будто в комнате работала сотня электродрелей.
Кроме того, что он лишил меня многих бытовых удобств, включая рабочее место, он еще наблюдал мои перемещения по модулю, и выражал недовольство, если я уходила далеко в сад ухаживать за насаждениями Индера. Избежать его бдительного ока я могла только в ванной комнате, опустив жалюзи. И то ненадолго. Спустя час Миша начинал стучать в стекло, требовать аудиенции. Все равно, я являла собой дисциплинированного пациента санатория строгого режима. С утра плавала в бассейне, днем читала книжки, к вечеру готовила что-нибудь из Мишиных любимых блюд, и мы устраивались пировать в саду.
— Без стрижей скучно, — говорил Миша. — Не могу избавиться от ощущения, что они вылетят из какой-нибудь дырки.
— Да, — соглашалась я.
— Вот бы узнать, как они устроились.
— Хорошо бы.
— Спроси Птицелова при случае.
— Обязательно спрошу.
— Что это значит?
— А что такое?
— Тебе же ясно сказано, о Хартии можешь забыть. Что за рецидив?
— Какой рецидив? Пошутить нельзя?
— На такие темы нельзя.
— Ладно, Птицелов никогда не узнает, что товарищ Галкин интересовался судьбой дальних родственников. Для него это останется тайной.