— Все чисто, — отвечал шеф, и я благодарила небо за то, что жива.
Зимний сад разрастался вверх и вширь. Миша поставил в зарослях беседку, и мы просиживали в ней часами. Адам прятался от кого-то наверху, поэтому часто баловал нас своим обществом. Индер неделями не выходил из лаборатории, Вега пропал, и только Алена трудилась за весь коллектив, прибавляя к своим безразмерным суткам новые дополнительные часы. Когда в одно прекрасное утро Адам сообщил, что Алена в психушке, никто не удивился.
— Никого видеть не желает, — предположила я. — Кидается табуретками, но ехать все равно надо, так что собирайтесь. Вечером будем чаевничать.
— Не угадала, — ответил Адам. — Она хочет видеть тебя. Так что собирайся, а мы с Михаилом почаевничаем.
Он выложил на стол кусок французской ветчины, и вручил мне сумку со всем оставшимся содержимым: пачкой дискет, долларами, скрученными трубочкой, пеналом с болтами, все, что требовалось передать Алене в больницу.
— Пожалел бы больную девушку! — возмутилась я. — Бегать с дрелью по Кащенко!
— Обижаешь! — Адам продемонстрировал мне содержимое пенала. — Новая модификация. Называется «гвоздь». Можно забивать молотком, объектив крепкий.
— Бегать по Кащенко с молотком, это ж совсем другое дело! — добавил Миша, нагружая толстый кусок ветчины на хлеб.
— Ладно вам, — сказал Адам, — девушка там работает. А вы тут прохлаждаетесь.
Библиотечный аванс целиком ушел на приобретение кофе. Володя встретил меня в гараже, снабдил транспортом и объяснил дорогу. На его разрисованном «болиде» я кое-как докатилась до больницы. На стоянке возле административного корпуса возвышался черный Аленин джип, возле него скромно приютилась «Волга» главврача. Я поняла, что попала по нужному адресу, но не успела причалить, как бритый охранник ткнул в капот антенной радиотелефона.
— Э!.. Отъезжай. Здесь не паркуются, ясно?
— Почему? — удивилась я.
— Я сказал, нельзя. Ясно?
— А где можно?
Он махнул телефоном в неопределенном направлении и приложил аппарат к уху. Охранник был занят серьезным делом: охраной стоянки от желающих на ней парковаться. Ему некогда было отвечать на вопросы.
До разрешенной стоянки пришлось два раза обогнуть квартал, но когда я вернулась к больнице, вежливая медсестра проводила меня до самой палаты. Алена одиноко стояла у окна. Перед ней на подоконнике была развернута плантация кактусов. Больничную кровать устилали журналы. Тумба была заставлена пакетами из-под соков. На полу возвышалась кипа бумаг. Медсестра закрыла за мной дверь.
— Да… — произнесла Алена, не оборачиваясь. — Трудно тебе будет жить.
Окно выходило как раз на «запретную» автостоянку. Я приготовилась слушать нотацию. Если Алена начинала учить меня жить, значит, настроение у нее отвратительное. А если настроение у Алены отвратительно, лучшее, что можно сделать, это переждать, чтобы не испортить его еще больше.
— Трудно… — повторила она. — Что-то надо делать с твоим характером. Нельзя быть такой размазней.
— Мне надо было полезть драться с этим лысым товарищем? Это глупо. Я считаю, что кучу дерьма лучше обойти…
— Дерьмо надо уметь переступать, — заявила она. — Дерьмо не должно влиять на твои планы. Если возьмешь за правило обходить каждую кучу, никакого прогресса не будет.
— Будем считать, что куча попалась слишком высокая, и закончим этот разговор.