В уголках маминых глаз собрались слезы и она, схватив со стола бумажную салфетку, промокнула их.
– И я ужасно на нее разозлился. Для хоккеистов переезды – обычное дело.
– Но я выходила замуж не за хоккеиста, – мама шмыгнула носом. – А за соседа Мишу Светлова, в которого была влюблена с самого детства.
– Именно так ты и сказала, – отец посмотрел на маму. – Но после этого разговора мы охладели друг к другу и, чем больше проходило времени, тем сильнее это ощущалось. Наши разговоры сошли до минимума, обсужадлись только бытовые вопросы.
– Мы перестали существовать, как муж и жена, остались лишь соседями и родителями, – подхватила рассказ мама. – В конце концов, до нас долшло, что так больше продолжаться не может и приняли решение развестись.
Всегда во время откровенных разговоров я чувствовал себя не в своей тарелке. Казалось, что я ляпну не то, чем смогу обидеть еще сильнее или, что еще хуже, совсем не найдусь что ответить и человек подумает, что мне все равно. А разговаривать открыто с родителями, что-то совсем из раздела фантастики. Но, несмотря на неловкость, где-то глубоко в душе мне нужен был этот разговор.
– Смогли бы мы разобраться во всем без этого? – Мама пожала плечами. – Не знаю. Только годы и время расставило все по своим местам. Мы поняли, что все также любим друг друга и хотим попробовать еще раз. И я понимаю, почему ты злишься. Но ты должен знать, что ни одно из этих решений не далось нам с папой легко, даже если кажется иначе.
На последних словах, мое дыхание сбилось. Я ощущал себя полнейшим кретином. Если бы я только поговорил с родителями, а не избегал их, сохранил бы всей своей семье пару сотен нервных клеток. Но из-за эгоизма не видел дальше собственного носа.
– Я должен был поговорить с вами, – я поджал губы и покачал головой, раскаиваясь. – Простите меня.
– И ты нас, – мама погладила меня по волосам. – Сильнее всего мы раним самых близких людей. Это нормально, главное вовремя осознать и остановиться. Мы любим тебя и всегда будем.
В горле встал ком. Глядя на красные от слез глаза мамы, окутаный ее любовью и заботой, я сам сдерживал подступившие эмоции. Папа снова похлопал меня по плечу, молчаливо выражая солидарность с мамой. Для полной идилии не хватало лишь Лисси.
– Я тоже вас люблю.
Этими словами я дорожил и не разбрасывался, как будто на них стоял какой-то лимит. Видимо, пришло время от него избавиться и начать мне учиться говорить близким людям, как ими дорожу.
Не знаю, сколько времени мы просидели так втроем, просто болтая. Мама рассказывала о своем ресторане и взяла с меня слово, что я как-нибудь зайду к ней на ужин вместе со Снежаной. Я не рассказал им о том, что мы больше не вместе, не хотелось расстраивать маму. Поэтому перевел тему, выслушивая рассказы папы с его работы. Неизбежно, мы вернулись к теме хоккея.
– Так значит, ты серьезно решил, что это твой последний сезон в нашей лиге?
Я кивнул. У меня просто не осталось других вариантов. Шумиха вокруг моего имени утихла, но стереть память руководству клуба не получится.
– Это хороший профессиональный рост, – папа одобрительно кивнул. – И я горжусь твоими достижениями, но хочу, чтобы ты знал – хоккей не единственное, что у тебя есть. Мы всегда рядом.
– Спасибо.
Я уверен, что освещение в комнате не менялось, но вокруг стало ярче и холод, преследуемый меня последние дни, стал на градус ниже. Один шаг в исправлении ошибок сделан. Впереди еще десяток таких. Но я не остановлюсь.
19. Снежана
Весна потихоньку вступала в свои права. Вдоль тротуара бежали первые ручейки и мне приходилось перепрыгивать их, чтобы не запачкаться. Не смотря на слепящее глаза солнце, я заряжалась от него, как батарейка. Ноги сами несли меня вдоль знакомых деревьев, быстрее и быстрее. Птицы щебетали, будто подбадривая. И я, полностью растворившись в весенней атмосфере, наверное, впервые бежала, не обращая внимание на результат. Меня совершенно не интересовал ни мой пульс, ни темп, ни конечное время пробежки.
Отпустив контроль, я начала получать настоящее удовольствие от того, что делаю. Может быть, именно в этом и был смысл. Все эти годы я старательно убегала от своей боли, ни секунды передышки, боясь, что она меня настигнет. А, приняв ее, оказалось, что бежать было гораздо больнее. И теперь, когда боль позади, я могу остановиться и понять, хочу ли я продолжать бежать.