– Я мог бы приехать после игры и поздравить ее.
В карих глазах Снежаны вспыхнуло удивление, а ее брови скептически поднялись вверх. Я ожидал, что она спросит зачем мне это нужно, но Снежана не задавала вопросов, ответы на которые ей были не важны.
– Не нужно. Моей семье необязательно знать о твоем существовании. Я не хочу, чтобы моя сестра привязалась к тебе, а после нашего «расставания», – Морозова изобразила пальцами кавычки, – расстроилась из-за того, что тебя больше в ее жизни не будет.
Как всегда, прямолинейно, но ничего другого я и не ожидал.
– Так что сосредоточься завтра на игре, тебе еще нужно реабилитироваться за прошлый матч перед своими фанатами.
За тот инцидент с удалением, клуб наложил на меня штраф, а тренер не стеснялся бросать в мою сторону недовольные взгляды и грубые упреки. Хоть он этого никогда не признает, но я чувствовал его разочарование во мне и морально готовился к тому, что с игрой в первой пятерке совсем скоро могу попрощаться. В ней играют только те, кому тренер доверяет безоговорочно. И я потерял эту привилегию в тот момент, когда его ослушался.
Я не сильно из-за этого переживал, потому что знал, что утраченное доверие тренера можно вернуть. Да, придется выкладываться на все двести, безоговорочно выполнять его установки и не влипать в неприятности, но я с этим справлюсь. Меня больше беспокоил тот факт, что после предыдущей игры отец мне ничего не написал. Обычно после каждой игры он присылает мне смс либо с поздравлением, либо с напоминание о том, что проигрыши – это часть пути. Но в тот раз от него была тишина. И я предпочитал думать о том, что он не нашел нужных слов поддержки, чем о том, что он, также, как и тренер, во мне разочаровался.
– Как скажешь, Снежинка.
Рыжая закатила глаза и, попрощавшись, вышла из машины. Я завел двигатель, но не успел отъехать от подъезда, потому что рядом со Снежаной, словно из ниоткуда возник Василевский. Я всего лишь на несколько секунд опустил взгляд на приборную панель, а когда поднял, он уже стоял у подъездной двери.
В одной руке он держал свою спортивную сумку, а другой схватил Снежану за локоть. Рыжая освободила свою руку и сделала быстрый шаг назад, создавая между ними дистанцию. Я не мог разглядеть ее выражение лица, но, зная ее, ничего приятного в нем нет.
Это что еще за хрень происходит?
Я вышел из машины и в пару шагов преодолел расстояние, отделяющее меня от них, останавливаясь рядом со Снежаной, заглядывая в ее глаза.
– Все хорошо?
Морозова кивнула.
– Не прикасайся к ней, – я перевел взгляд на Василевского, даже не пытаясь скрывать свою неприязнь. Мы здесь были одни и вне льда, мне не нужно было сдерживаться. – Что ты здесь забыл?
На лице Артема появилась та самая ухмылка, из-за которой мне не раз хотелось по нему съездить.
– Я здесь живу, – улыбаясь так широко, словно ему только что сообщили о том, что он побил рекорд Овечкина и стал лучшим снайпером в истории НХЛ, заявил Василевский. – Твоя миленькая подружка тебе не рассказывала о том, что мы соседи?
– Ты – самая скучная и никому не интересная тема для разговора, Василевский, – раздался раздраженный голос Снежаны. – Даже грязь на подошве моих кроссовок заслуживает куда больше внимания, чем ты.
Улыбка слетела с лица Василевского с такой скоростью, что я усомнился, была ли она вообще. Его глаза полыхнули яростью и я инстинктивно двинулся вправо, заслоняя собой Снежану. Я знал, что он не причинит ей физический вред, но из его помойного рта вываливаются не самые приятные вещи, которые ей слушать не нужно.
– Кому, если не тебе рассуждать о грязи, ты ведь знаешь о ней все, нищенка.
Всего секунда и мой кулак врезается в нос Василевского.
И я чувствую невероятное облегчение, наблюдая за тем, как он прижимает пальцы к своей переносице и задирает голову вверх, пытаясь остановить кровь, которая тонкой струйкой стекает по его губам и подбородку. Сколько раз я хотел это сделать, но всегда сдерживался, не желая доставлять команде проблемы. И, как удачно мы с ним сегодня встретились вне льда и тренировок. Не исключено, что Василевский наябедничает тренеру за мою несдержанность, но этим он сделает хуже, в первую очередь самому себе. Может он гнилой человек, но явно не дурак и знает, что никто не уважает мужчин, прячущихся под чужую юбку.
Я не чувствую сожаления, когда смотрю на то, как мой товарищ по команде морщится от боли и понимаю, что если бы он продолжил говорить, я бы без раздумий врезал ему снова. Сколько бы я не пытался разговаривать с Василевским, никакие слова до него не доходили. И, хоть я не считаю правильным – бить людей за их тупость, но иногда только грубый язык физической силы может донести до человека то, что не удается словами через рот.