Каждый год я думаю о том, что боли стало меньше, но в этот день она доказывает, что я ошибалась. В этот день я перед ней капитулирую, позволяя вылезать из самых дальних уголков своего сознания. Сегодня можно.
Не желая больше оставаться наедине со своей болью, я встала с кровати и отправилась на кухню готовить завтрак. Стараясь не разбудить Василису с дедушкой, я приготовила единственное, что точно ни за чтобы не испортила: омлет с сосисками. Голова раскалывалась и я, после первой выпитой кружки, сразу же сделала вторую.
За окном было еще темно и я, приготовив омлет, выключила свет и, устроившись на старой кухонной табуретке перед окном, уставилась на снежную метель, танцующую под фонарями.
Мама не любила зиму, но, когда я была маленькая, часами стояла рядом со мной у окна и разглядывала узоры на окне. А после, тоже самое и с Василисой, когда она научилась говорить. Иногда я присоединялась к ним, но мне это уже было не так интересно. Я предпочитала переписываться с подружкой или зависать в своей комнате за просмотром очередного комедийного сериала. Но эта жизнь осталась в прошлом. И если бы можно было повернуть время вспять, я бы проводила рядом с мамой так много времени, как только могла. Боль укусила, напоминая, что это невозможно. Под веками стало горячо и я быстро заморгала, прогоняя это ощущение. Потом. Я поплачу как-нибудь потом.
Дедушка вошел на кухню, когда я допивала вторую чашку кофе.
– Не спится? – дедушка включил свет на кухне.
– Не спится.
Шаркая тапочками по полу, дедушка подошел ко мне и его большая, морщинистая ладонь опустила мне на плечо, выказывая безмолвную поддержку.
– Положу тебя омлет, – я вскочила с табуретки и подошла к плите. – Сделать тебе чай?
Я посмотрела на дедушку и сердце сжалось от той печали, которую отражал его взгляд.
«Пожалуйста, не надо смотреть на меня с таким сочувствием», – мысленно воззвала я к дедушке. Мне и так не просто держаться.
– Да, спасибо.
– Ты как себя чувствуешь? – я поставила перед ним тарелку с завтраком и села напротив. – Ничего не болит?
– Я чувствую себя как обычно, – заверил меня дедушка. – В такую погоду на автобусе долго до кладбища добираться будем.
– Мы поедем на такси, – я видела, что дедушка собирался поспорить. – И это не обсуждается.
Мне почему-то вспомнилось, что когда маму хоронили, был мокрый снег и по дороге к кладбищу текли ручейки, словно сама природа с ней прощалась.
– Эти деньги можно было бы отложить, – все равно завел свою привычную шарманку дедушка. – Неправильно это, что твой мальчик дает тебе деньги, а ты их на всякую ерунду пускаешь.
Я вздохнула. Ему категорически не нравился тот факт, что я беру у Марка деньги и мы не спешим жениться. В его понимании, деньги своей женщине может давать только муж, а раз мы не женаты, то я для Марка не больше, чем развлечение. Я пыталась его убедить в том, что сейчас это нормальная практика, но он уперся и просил меня либо больше не брать у него денег, либо выйти за него замуж.
– Дедушка, давай хотя бы сегодня не будем о деньгах.
В его взгляде снова появилось сочувствие и, клянусь, лучше бы мы спорили о деньгах.
– Доброе утро, – зевая, на кухню ввалилась Вася. – Вкусно пахнет.
Я поставила перед ней тарелку с омлетом.
– А можно мне тоже кофе? – увидев, что я завариваю себе еще одну чашку кофе, попросила Василиса.
– Конечно.
– Нет.
Как обычно, наши мнение с дедушкой и здесь разделились. Я поставила перед ней чашку кофе с молоком.
– Спасибо, Снежа, – сестра потянулась ко мне через стол и чмокнула в щеку. – Во сколько мы выезжаем?
– Через час.
Я не видела смысла тянуть. Чем скорее мы это сделаем, тем быстрее пройдет этот день. Позавтракав, мы собрались и уже через час сидели в такси.
Василиса с силой вцепилась в мою руку, пока дедушка на переднем сидении о чем-то болтал с пожилым таксистом. Ветра не было, но пушистые снежинки врезались в лобовое стекло и я с тревогой наблюдала за тем, как двигаются дворники. Моей маме неисправные дворники в чужой машине стоили жизни.
– Могу я тебе в чем-то признаться? – наклонившись к моему лицу, спросила Василиса.
– Всегда.
В карих глазах сестры было столько вины, что я ожидала, что она вот-вот расплачется. Сглотнув, Вася прошептала так, чтобы дедушка не услышал:
– Я не хочу ехать на кладбище.
– Почему?
Вася опустила голову вниз, словно ей было стыдно. Но я не винила ее. Ей было восемь лет, когда мамы не стало. И я почти с первого дня пыталась сделать так, чтобы она не чувствовала той пустоты, которая была во мне. Я не сомневаюсь в том, что она любила маму, но ее боль стала меньше. И меня такой расклад более чем устраивал.