— Хм… Возможно, что смогу организовать для тебя место. — Анджела берет свой планшет с листами и начинает записывать, затем снова убирает его, но уже положа подмышку. — У тебя постельный режим на сутки, после я приду за тобой, и мы обсудим остальные детали. А пока отдыхай и набирайся сил.
Женщина разворачивается и уходит. Саша молча сидит рядом, опустив голову. Тишина медленно режет меня по всему телу, но я не знаю, что сказать. Потом она произносит:
— Пойду, схожу за доктором Гроссом, а то капельница почти на нуле.
Бутыль и правда, почти пустая. Саша спрыгивает с кровати и быстрым шагом покидает комнату. Я сползаю вниз, положа голову на подушку, и думаю о своей семье. Интересно, какую жизнь прожили родители? Были ли у них еще дети? Нашла бабушка ту редкую куклу, о которой так мечтала? Я начинаю тихо плакать, слезы душат, стекая на одеяло, создавая небольшое мокрое пятно.
Почему я никогда не ценила мгновения, людей в своей жизни, а постоянно убегала от проблем, пряча за ширмой свои переживания, становясь бездушной и пустой? Как так получилось, что за семнадцать лет я ни разу не задумалась о том, что могу потерять кого-то или кто-то потеряет меня? Все беззаботные деньки не предвещали плохого, наоборот, они искусно лгали нам, давая иллюзию светлого будущего. Догадывались люди, что пройдут года и солнце погаснет, а мир превратиться в безграничный ад?
И в этом аду я осталась одна.
Если у меня была возможность, хоть на пару секунд вернуться в прошлое, во времена, когда дом выглядел не как лаборатория с огромным количеством пробирок и странной техники, а люди не носили маски и белые халаты. В дом, где пахло выпечкой по выходным, а на кухне всегда играло радио, где я чувствовала себя спокойно и защищено. Если бы я вернулась туда, то первым делом обняла родителей и сказала, что все хорошо, что не нужно волноваться за меня, не нужно винить себя в случившемся, а жить обычной жизнью. Просто жить.
Потом я начинаю думать о Престоне. Меня одолевает чувство тоски по нему. В груди становится тяжело, сердце стонет, как и моя душа. Мы расстались не очень хорошим образом. Я обещала, что мы скоро увидимся. А теперь понимаю, что нагло лгала ему. Заставляла слушать чушь, придуманную другими. Самое обидное, — я сама верила во все сказанное, убеждалась в этом, а теперь рассуждаю о случившемся, лежа в комнате бункера, где люди надеются на мою помощь.
Но хватит ли у меня смелости, помочь им?
Глава 4
Глава 4
Я просыпаюсь с невероятной легкостью во всем теле. Ощущаю, как сила течет по моим венам, проходя от кончиков пальцев ног, до самого верха. Такой отдохнувшей никогда себя не чувствовала. Кажется, что я парю над кроватью и вот-вот, как птица, взмахну крыльями и улечу далеко-далеко, где меня будет ждать свобода.
Только я не птица, а из этой клетки нет выхода. По-моему, нужно перестать называть это место клеткой. Меня не заперли, не приковали наручниками к трубе и не измываются сутками напролет. Решеток на окнах нет, как и самих окон. Это трудно назвать клеткой. Но пока, с языка, срывается именно эта метафора.
Перед моими глазами потолок, разлинованный на небольшие ровные плитки. Каждая плитка похожа на другую. Их невозможно различить, даже если очень постараться. Я считаю их, уделяя каждой по паре секунд. Раз, плитка. Два, плитка. Три, плитка. Всего двадцать две. Они находятся здесь так давно, что уже не помнят, кто поместил их сюда. Вместе они создают единство, которое не разрушить ни при каких условиях.
Я начинаю думать об Убежище. Люди в нем тоже, своего рода, плитки и каждая едина с другой. Вместе они образуют этот комплекс, служащий защитой и опорой в такое нелегкое время. Найдется у них место для еще одной плитки? Так неожиданно свалившейся им на голову, создавшую кучу проблем. Или ей стоит поискать другой потолок, более широкий, где для нее хватит места?
Закрываю глаза, представляя мир находящийся там, наверху. Мне он предстает в своем великолепии. Огромные офисные здания, яркие вывески реклам и хорошо постриженные лужайки напротив уютных домиков. Кофе по утрам, способный разбудить, и поджаренные тосты на завтрак, школьные автобусы и люди, может не совсем счастливые, но, по крайней мере, убежденные в своем завтра. Я никогда не смогу нарисовать у себя в голове картину, изменившегося, за пять десятков лет, мира. Кадры, показанные Джерманом, ничего не сказали, кроме тирании и жестокости правительства. Но и этого было достаточно, чтобы меня охватил ужас, заставив задуматься о том, где все повернуло не туда? Ведь тогда все было нормально. Люди не бунтовали, правительство не угнетало народ. Как человечество дошло до той точки, где начало пожирать само себя?