Когда пошел дождь, Лучик принес дрова и стал разжигать камин, грустно вздыхая - Анечка позвонила и сказала, что наверное будет работать даже в выходные и не сможет приехать на дачу... И потом спросил у писательницы: А тебе когда на работу? И она ответила - облегченно и освобожденно, благодаря счастливому знанию, которое подарила ей Валерия: Ни ког да. И засмеялась, и заплакала, глядя в открытую дверь на дождь, лившийся на тонкие нежные смарагдовые ветки желтой малины, растущей напротив крыльца у забора, и рассказала обо всем Лучику, и Лучик, только махнув рукой, совершенно и мудро утешил писательницу: Знаешь... На свете столько издателей, и работодателей, и читателей... А вот ты одна и потому бесценна... Все будет хорошо. Да... да...
Писательница подумала, что слишком много слез... слишком много слез льет она вместе с дождями в последнее время. И кажется, этому не будет конца. Как будто одним в этом мире означено плакать, а другим вызывать их слезы, и что никогда, никогда большие деньги не займутся любовью с трепетной душой, а наоборот, убьют ее... вырвут с корнем, как ненужный сорняк на клумбе, как бессмысленный в своей красоте одуванчик, золотым, а потом серебряным ковром устилающий участок Лучика, потому что больше никто не верит в бессмертную душу, пылающую в геенне огненной, строя свой денежный рай на Земле и полагая, что все это купленное, украденное, мертвое они смогут забрать с собой в гроб и въехать в горящий ад на своих серебристых тойотах, пока униженные, оскорбленные и купленные ими будут плясать шаманский безудержный в своем веселье и нескончаемый танец вокруг настурций на их могилах.
Убить ее, что ли, чтобы не засирала Землю... - подумала вслух писательница и представила, как она заходит в клуб в переулке Тверской с пистолетом за пазухой, как когда-то Раскольников с топором, и со счастливой улыбкой, с какой дарят миру нетленные подарки, вынимает пистолет, подходя к освещенной барной стойке, и видит ее всегда змеиные глаза, наполненные смертельным вселенским ужасом, выпрыгивающим на писательницу из-под очков перед ее дулом, и несколько раз стреляет в ее чахлое, сухое, никому не нужное, бездушное тело, разбивая дорогие бокалы и бутылки на зеркальных полках, и она корчится в предсмертной агонии и брызжет кровью, которую она так любовно описывала в своих бездарных и злых книгах, и потом приезжают люди и писательнице заламывают руки и забирают ее вместе с ее пистолетом в тюрьму - счастливую и освобожденную - как будто она посадила деревце или родила здорового ребенка. Писательница взяла мобильный и позвонила Анечке: Узнай, пожалуйста, сколько стоит пистолет. Ха-ха-ха! Как раз недавно я случайно об этом разговаривала со своим начальником за обедом. Он сказал, что можно купить «Макаров» за восемьсот долларов. А дешевле? Не знаю... А что? Да так... Просто интересно. - Писательница отключилась и вдруг вспомнила, что Анечка рассказывала после общения с недавно вышедшей подругой-уголовницей о том, как в женской тюрьме заключенные матерые бабы насилуют новеньких девочек ершиком, который делают из связанных друг с другом использованных зубных щеток, или крадут в столовой большие ложки и засовывают их полностью в несчастное тело жертвы, получая от этого невыразимое удовольствие... И писательница содрогнувшись от этих образов и от собственной яркой впечатлительности, которая то губила, то спасала ее, подумала, что ей не нужен такой пиар и такая слава - убийца лидера, которая потом бесконечно сидит в тюрьме и ее насилуют связанными зубными щетками... О дьяволица! Пусть сдохнет сама... Пусть, пусть опять торжествует непротивление злу насилием, и писательница подставит вторую щеку... Законы неба всесильны... Энергетический бумеранг зла вернется болезнями, горем, страданием, и лидер даже не будет знать, откуда он пришел и кто покарал ее за грехи - и писательница вспомнила мор семьи своего отца... Зачем ломать свою судьбу из-за какой-то дьявольской твари, которая красит волосы в красный цвет и до боли кусает sosки своей молодой любовницы... Однако представить все это, как она корчится вся в крови, было даже приятно, и писательница удивилась самой себе - она никогда никому не мстила и никогда не знала, как сладка бывает месть, и сказала себе, что тут дело не в мести, а в каком-то экологическом и справедливом принципе, по которому санитары леса пожирают безнадежно больную потенциальную падаль, как мозг предателей своего слова в девятом круге ада «Божественной комедии» Данте, чтобы она - эта падаль - зловонно сгнивая в своей агонии, не портила чистый лесной воздух... Писательнице почему-то хотелось, чтобы возмездие свершилось ее руками.