— На ярмарку? — спросил Вал у возницы.
Возница кивнул, и Вал отпустил Селену, но лишь для того, чтобы помочь ей взобраться в повозку. Селена осторожно села на свободное место. Она была здесь самой старшей среди тех, кого везли на продажу. И хотя она отлично помнила, что она плохой товар, что старая и потенциально слабая, как раз это вызывало у неё вопросы. Если детей покупают хорошо, а взрослых плохо, то разве это не повод выставлять на продажу как раз взрослых? Раз уж каждая семья мечтает, что ее дитя не купят, то почему везут таких крох, ведь у них больше шансов? Да, старше семи лет, Данте так говорил, но все же. Ведь даже старше семи — это ещё дети, и их психика пострадает от рабства больше, чем у восемнадцатилетнего. Или во всех этих семьях по одному ребёнку? Селена всегда думала, что в таком отсталом мире в семьях много детей. И тут ей стало по-настоящему жутко от мысли, что все старшие дети уже распроданы. Однако, когда Вал тоже забрался в повозку и рухнул рядом, Селена поняла, что никогда не задаст ему ни одного из своих вопросов.
Повозка все стояла, и Селена не понимала, чего ждут. Ожидание угнетало. Уж лучше трястись по неровной дороге, или наконец увидеть ярмарку, чем сидеть здесь, на обочине жизни и уныло ожидать своей участи. Дети так вообще нервничают. Да и Селене было не по себе. Более того, она поняла ещё одну неприятную вещь. Все люди здесь ориентируются во времени, а она нет. Они знают, во сколько выходить из дома, опаздывают они, или нет, долго ждут или нормально. И скорее всего, они — о ужас! — знают, какое сегодня число. И вот об этом как раз можно было спросить у Вала или ещё у Мелли, но блин, уже поздно. Теперь если такой вопрос прозвучит на людях, то все решат, что его задал больной человек. Хотя может, не знать дату нормально, также, как и не уметь читать? Но как узнать? Очевидно, никак, только наблюдая за миром. И чтобы не ломать голову, Селена решила начать наблюдение за миром вот с этой площади.
Селена заметила их издалека. Тех, из-за кого повозка все ещё стояла. Как только Селена увидела их среди людей, то сразу поняла — они тоже едут на ярмарку. Высокий мужчина неспешно, но уверенно шёл через площадь, прокладывая дорогу женщине в капюшоне и мальчику лет десяти, которого женщина вела за руку. Их медленное шествие не вписывалось в бурную жизнь площади. Эти люди как будто оказались вне этой жизни, как будто стали чем-то чужеродным. Когда они приблизились, мужчина спросил у возницы про пункт назначения, как Вал до этого. Но Селена не слушала. Она смотрела на женщину.
Даже накидка с капюшоном не скрывала заплаканных глаз и темных теней под ними. Она мечтала бы убрать с лица следы своего горя, стать беззаботной или равнодушной. Но Селена не стала бы ее осуждать — женщина сегодня прощалась с сыном навсегда. Несчастная женщина не могла быть призраком, как Мелли, но никто и не требовал. У неё, очевидно, не было Данте, который бы похитил для неё «двоюродную племянницу сироту». И сегодня ей разрешалось грустить, но вот только она сама не разрешала себе. Видимо, она пыталась смириться, но так и не смогла. Или наоборот? Если кто и не смог смириться, так это Мелли, а вот этой женщине хватило мужества не похищать людей.
Почему эта жизнь как черный квадрат? Хотя нет, черный куб — у него много граней, но какой не поверни, каждая одинаково ужасна. Нет, все-таки черный квадрат, элантрийская детская игра. Как там правильно? Наступил на черный квадрат — и проиграл? Да, это подойдет. Наступила твоя очередь на ярмарку рабов — и ты проиграл.
Женщина наклонилась поцеловать сына на прощание. Селена отвернулась, чтобы не смотреть.
Отец с мальчиком взобрались в повозку. Повозка тронулась.
В дороге все молчали. Обстановка напоминала похороны. Селена подумала, что хоронят ее, ведь она умерла ещё в день рождения Матвея и сейчас едет в последний путь. Но спустя некоторое время такая мысль показалась ей эгоистичной. Она здесь никому не нужна, даже для Вала она всего лишь расходный материал. Каждый здесь провожает своё дитя. Здесь у каждого есть о чем молчать.
Мысли о похоронах навевали тоску. И Селена твердо решила думать о чем угодно, только не о своей жизни и судьбе. Вот, например, об этих людях. Их даже можно немного поразглядывать, пока они пребывают в своих думах. Здесь только мужчины с детьми, ни одной матери. Даже та с площади в итоге осталась стоять, когда повозка тронулась. Интересно, матери сами решают остаться? Или у них просто нет выбора? Такие отсталые миры наверняка ещё не поняли, что женщина тоже человек. Ведь в Средневековье на Земле было так же. Но это пока придётся отложить, потому что права и свободы жителей Элантрия никто здесь не расскажет. Хотя Селена хотела что-нибудь узнать о мире, где теперь живёт. И о своих правах и запретах в частности.