— Выйти можно? — спросил доктор.
Алексей вспомнил о его существовании, и ему вдруг стало смешно.
— Можешь радировать «SOS»! — шутливо сказал он. — Полагаю, раньше лета не выберемся.
— Ну, я все-таки пойду, — деловито закопошился врач.
— Не надо, — попросил Вахрушев. — Давай держаться кучи, по одному хуже. Ты протри очки да погляди.
Доктор выглянул. Он поспешно вылез на гусеницу и еще раз осмотрелся.
Начинался рассвет. Клочьями плыл туман. Сколько видел глаз вокруг — были низины, залитые водой. Сплошная вода и вода, а они сидели на одном из вязких островов.
— Так. Приехали, — сказал Вахрушев, почесывая небритую щеку. — Добро, хоть дерево под боком. Будет на чем повеситься.
— Скажи, Шура, жена у тебя хорошая баба? — спросил Алексей.
— А какое тебе дело?
— Да нет, я так просто… — с огорчением пробормотал Алексей; ему хотелось, чтобы доктор отозвался о своей жене очень тепло, хорошо, и тогда он ему многое простил бы, и не только ему одному.
— Может быть, все же возможно вызвать трактор? — нервничая, спросил врач.
Вахрушев пожал плечами. «Да, люди перестанут грызть друг друга, — изумленно подумал он. — Они будут жить хорошо, будут жить долго, но не будет уже ни этого врача, ни меня, на этом болоте будет колоситься пшеница…»
— Сколько километров до Павлихи? — раздраженно спросил врач, перебивая его мысли.
— Откуда я знаю?
— Ну все-таки, десять, пятнадцать?
— Не дойдем, — сказал Вахрушев задумчиво. — Не дойдем… Жаль, что не дойдем.
— Хотя бы догадались болотные сапоги взять!
— А дети у вас есть? — спросил Алексей.
— Нет еще.
— Будут?
— Неуместный вопрос.
— Почему же неуместный? Я вот все хочу понять, чего вы из-за этой бабы так убиваетесь?
— Всякий человек должен убиваться.
— Вот то-то, что должен. Но зачем?
— Зачем, зачем!.. Хотя бы ради жизни.
— А жизнь зачем?
— Не знаю.
— Первый раз встречаю такого человека, как вы, — оказал Вахрушев. — А то все знают, да знают. И врут.
— Да вы прекратите эти разговоры или нет? — вспылил врач.
Вахрушев обиженно засопел, взялся за рычаги; машина взвыла, измученно забилась, задрожала, но только еще более наклонилась на правый бок.
Закончив эту демонстрацию, Вахрушев сбросил с себя тужурку, полез в ящик за инструментами. Он стал вынимать все, что могло хоть мало-мальски пригодиться: ключи, молоток, лопатку, какие-то железные пруты.
Врач не знал, что у бульдозера позади кабины имеется лебедка. На нее наматывается трос, которым поднимается нож. Осененный дерзкой идеей, Вахрушев решил отцепить трос от ножа, высвободить его из блоков, захлестнуть за дерево — и тогда при помощи лебедки машина вытащила бы сама себя.
— Так что вылезай-ка, ручки придется замарать, — грубо приказал он врачу.
И на этот раз паренек поспешно, даже слишком поспешно вышел из кабины.
Потом началась воина с тросом. Два человека долго и отчаянно бились над ним, пока наконец удалось отцепить и освободить его. Трос был в мазуте, поэтому оба перепачкались, как трубочисты.
До дерева едва-едва хватило, но не было проволоки, чтобы закрепить. Пошли в ход французские ключи, железные прутья, из которых Вахрушев соорудил хитроумное крепление.
Путешествуя по трясине на бугор и обратно, врач утопил правую калошу. Сколько ее ни искали, так и не нашли.
Вахрушев прогнал пассажира подальше от машины, а сам, весь мокрый и красный, полез в кабину включать лебедку.
Он включил, трос натянулся, дерево скрипнуло, и с него посыпалась труха.
— Господи! — весело взмолился Вахрушев. — Если ты, старый хрен, есть на свете, яви чудо, сделай, чтобы эта гнилуха выдержала!
Трос зазвенел, один из железных прутов дзенькнул, со свистом описал дугу и упал прямо в кусты. Дерево затрещало и рухнуло.
— Ну, значит, нет бога, — сказал Вахрушев.
Он совсем развеселился; он и не подумал сдаваться. Энергично кроя себя за то, что не взял топора, он маленькой тупой лопаткой обрубил ветки, отрубил верхушку дерева. Получилось корявое бревно. Врач устало сел на него, гляди, как Алексей работает. Вахрушев принялся рыть траншею по длине бревна.
— Здорово! — восхищенно сказал врач. — А вы физкультурой не занимались?
— У меня работенка — что твоя физкультура, — ответил Алексей. — Балет — а не работенка! Вот с нею, матушкой-землицей, все в основном и беседуем, у нас с ней давнишние счеты.