А Аня влюбилась. В такую жизнь, в такое искусство. Где боль можно сделать красивой, где через скорбь приходишь к бесценности жизни. Аня вышла из зала, лицо было залито слезами, она не помнила, как оказалась дома.
«Честь, честь, честь – это такая честь», – стучит в голове, пока Аня медленно перемещается по кабинету, всматриваясь в детали.
– По рюмашечке в честь почина? – возвращается Венера и снова улыбается.
Аня кивает, Венера достаёт из шкафа бутылку вина и два пластиковых бокала. Разливает вино по бокалам, протягивает Ане.
– Добро пожаловать в «Арт энд блад», Аня!
Расслабление растекается по телу.
вот оно – моё место
5.
Взмыленная женщина влетает в офис, с ноги распахнув входную дверь:
– Давид, ёб твою мать!
Аня отрывает взгляд от таможенной декларации. Боже, это же она.
– Привет, Аня. Давида сегодня видела? Он в офисе?
– Н-нет… Добрый день, Джульетта Алексеевна!
– Ага, добрый, – Джульетта сбрасывает пальто и садится за стол. Достаёт из сумки огурец, салат в полиэтиленовом пакете, вилку. Откусывая от огурца, зачерпывает вилкой салат прямо из пакета. По офису разносится резкий запах специй.
Хлопает дверь – на пороге парень. Худой, высокий, взъерошенные тёмные волосы, серые джинсы заправлены в мартинсы. Кожаная косуха накинута на чёрное худи. Ни шарфа, ни шапки – словно не с мороза пришёл, а прямиком из апреля.
– Ну надо же, явился! Давид, что за хуйня?! Мне Яблонский из «Рояла» телефон оборвал с самого утра, до тебя они дозвониться не могут, открытие выставки на носу, срочно нужны акты! Сколько можно с тобой возиться, ты же вообще ни хрена не делаешь, ничего не могу поручить, всегда херню какую-то получаю!
– Джульетта, – спокойно отвечает парень, – я же ещё вчера вам про акты всё сказал. Они готовы, я их отправил Алёне Васильевой. Яблонский там уже вообще ни при чём, он вам по привычке звонит поорать. Он, как всегда, скучает по вам и ищет повод, а вы всё никак это не поймёте.
За окном сталкиваются два автомобиля, но Аня не слышит визга тормозов и ругани водителей.
– Ну и что!.. – в голосе Джульетты пробивается растерянность. – Почему утром не напомнил? Почему я, как дура, не понимаю, что ответить Яблонскому? Ты знаешь, сколько у меня дел, я не могу всё в голове держать! Ты должен был напомнить!
– Ну я же не мог знать, что он вам с самого утра звонить начнёт, Джульетта, – парень смотрит на Джульетту, еле заметно улыбается, в его глазах пляшет… насмешка?
– Утро, Давид, это восемь ноль-ноль, а ты на работу к двенадцати припёрся, у некоторых людей уже обед в это время, задолбало меня такое распиздяйство, – к концу фразы голос Джульетты как будто затихает, запал иссякает, энергия рассеивается.
– Кстати, а вы слышали, что Аня Петрова беременна? Вот почему она на гастроли с Золотым театром не едет! – Давид вольготно усаживается в кресле напротив начальницы, разве что ноги на стол не закидывает.
– Да ты что! – Джульетта аж привстаёт со стула, теперь она – ребёнок, которому пообещали рассказать жутко интересную историю. – Так, а отец кто? Неужто Владик?
– А вот этого никто наверняка не знает, – улыбается Давид, покручивая в руках сигарету.
– С ума сойти, сколько ж ей лет? Тридцать восемь? Сорок? Обалдеть!
– Тридцать девять. Говорят, она давно пыталась.
– Ну а ты, как обычно, всё про всех знаешь, да, Давид? – Джульетта откидывается на спинку кресла и обращается к Ане:
– Ты с этим парнишей поосторожнее, никогда не знаешь, что у него на уме, – Джульетта улыбается, как гордая мать обаятельного хулигана.
*
– Так ты Аня, да? – Давид стоит возле стола, крутит в пальцах сигарету. От него исходит терпкий аромат – что-то травянистое, тяжёлое, горькое. На худи надпись «ИДИКОМНЕ», в нижней губе – пирсинг-колечко. – Куришь?
– Да, но своих у меня нет.
– Идём, я угощу.
Оказывается, курят не на ступеньках возле входа в музей, как Аня думала, а в огороженном бетонными стенами внутреннем дворике: две длинные деревянные скамейки со спинками, три серебристые урны для окурков и сундук с песком. Серое небо висит над головой и угрожает опуститься ниже, со стороны проспекта беспрерывно сигналят застрявшие в пробке машины.
– Держи, – Давид протягивает открытую пачку, возле мальчишеских неровно обрезанных ногтей кожа обкусана до крови.
Он молча рассматривает Аню, его взгляд – изучающий, холодный, проникающий под кожу. Под таким взглядом неуютно, как на рентгене, при этом Ане почему-то хочется показаться классной, умной, интересной под этим взглядом.
Аня отводит глаза и вообще жалеет, что не осталась в офисе. Давид рассказывает о себе: он в «Арт энд блад» с самого основания, Громовскую знает лет десять, ставит спектакли в своём андеграундном театре Freedom. Аня про него слышала, но на спектаклях никогда не бывала.