Меня это жутко взбесило. Я, чья жизнь — это постоянный обмен взглядами с камерой и миллионами подписчиков! Ко мне смотрят с восхищением, завистью, ненавистью, обожанием — неважно. Главное — с чувством. Огнев же смотрел на меня, как я смотрю на стул в мебельном магазине: оценивая устойчивость, функциональность, не шатаются ли ножки. А то, как он назвал меня «мадемуазель»… Без тени галантности, с легким, практически неощутимым оттенком насмешки, будто подчеркивая всю нелепость моего маскарада — дорогого шелкового платья и безупречного макияжа — в этом пропитанном старыми тайнами и теперь еще и смертью доме. В тот момент я с ледяной ясностью поняла: в его глазах я — главный подозреваемый. Или, в лучшем случае, — истеричная дурочка, которая своим вторжением в это мужское, тяжелое пространство все испортила.
Допрос он устроил в главной гостиной, усадив нас всех в скрипучие кресла и на диван, создав тот самый «кружок оправданий», в котором мы, взрослые люди, внезапно почувствовали себя провинившимися школьниками. Сам Огнев без тени сомнения занял кресло Павла — массивное, дубовое, троноподобное, стоящее во главе низкого стола. Он временно захватил командный пункт, и это было немым, но красноречивым жестом. С его первым вопросом, произнесенным низким, ровным голосом, за окнами начал накрапывать дождь. Сначала редкие, тяжелые капли забарабанили по стеклам, а затем обрушились сплошной стеной, превратив мир за окном в размытое серо-зеленое месиво. Огнев не обратил на это внимания, лишь на секунду перевел глаза на окно, когда раскат грома грянул прямо над крышей, заставив вздрогнуть люстру. Его лицо не дрогнуло ни на йоту, будто он был вырезан из того же старого дуба, что и его кресло.
Он выпытывал детали с методичным, утомительным упорством бури за окном. Каждый шаг, каждое слово в эфире, почему именно в кабинет… Каждый мой ответ он пропускал через сито откровенного скепсиса.
— Вы решили зарядить телефон в кабинете хозяина… потому что там была «стильная розетка»? — повторил он мои слова, и в его устах они прозвучали как верх идиотизма. — Ясно.
Он не говорил «вы врете». Он просто смотрел, и его молчание, его тон делали правду абсурдной, а меня — косноязычной лгуньей.
И тут вернулся Павел, мокрый до нитки, с лицом цвета сырой глины. Он принес весть о размытых дорогах и оползне, перекрывшем единственный серпантин в долину.
— Я уже успел обзвонить авиакомпании, обменять ваши билеты… компенсировать неудобства… — он мялся, избегая взглядов. — Но тут… получается, как минимум на пару дней все задерживаются.
По ярким алым пятнам на его шее и скулам было видно, что эта перспектива не радует ни гостей, ни его самого. Огнев выслушал, не меняя позы, пальцы сплетены в замок под подбородком. Он лишь коротко кивнул. В его глазах не было ни тени того раздражения, что клокотало во мне. Только холодная, быстрая оценка новых переменных. И он, конечно, понял это первым, заглушив наше начавшееся ворчание своим ровным голосом:
— Значит, так, — сказал он под убаюкивающий и всепоглощающий шум ливня. — Никто не покидает особняк до завершения расследования. С сегодняшнего дня — подписка о невыезде для каждого. А сейчас… Все по комнатам. Я остаюсь здесь.
Никаких прав, никаких обещаний скорой расправы с преступником. Просто констатация: мы в ловушке. В красивой, старинной, но оттого не менее надежной тюрьме.
Поднимаясь по широкой дубовой лестнице, я кожей спины чувствовала его взгляд, будто приклеенный к мне. Он не видел во мне человека. Максим Владимирович Огнев видел переменную «X» в сложном уравнении, которую нужно вычислить. И мой телефон, этот слиток розового пластика и стекла, лежащий сейчас у него в пакете с доказательствами, был, по его мнению, ключом к решению.
Оставшись одна, я прислонилась спиной к холодной деревянной двери своей комнаты. Запах старого дерева, воска и легкой плесени висел в воздухе. Гроза бушевала с какой-то издевательски театральной силой, освещая интерьер резкими синими вспышками. Каждый удар грома отзывался неприятной пустотой под ложечкой. Я была отрезана. От своего мира, от миллионов глаз, которые были моим щитом и оправданием. Теперь на меня смотрели лишь пятеро чужих людей, приглашенных на увлекательные выходные в «Вороново урочище», и он — этот человек-сканер в черной водолазке. И хотя он был бесконечно далек от обаятельных сыщиков с обложек, меня вдруг пронзила странная, тревожная уверенность: он найдет убийцу. Потому что смотрит на нас всех, как на мебель. А на мебели, если приглядеться, остаются царапины, пятна, следы. Невидимые глазу, но заметные для того, кто знает, куда смотреть.