И как ни тяжело было это осознавать, убийцей мог оказаться любой из нас. Залетная блогерша, уставший хозяин, пьющий тихоня - сомелье, тихая жена, пребывающая в уверена не первой и не последней дипрессии художница… Мы все теперь были узниками этого дома, этой бури и холодного, неумолимого взгляда Максима Владимировича Огнева.
Глава 7
Впервые ночь на этой винодельне не принесла покоя, или, хотя бы, иллюзии безопасности. Гроза, израсходовав свою ярость, перешла в бесконечный, дождевой поток, шелестящий по крыше и стенам сплошным, монотонным гулом. Этот звук впивался через уши в мозг, становясь физическим ощущением сырости, проникающим сквозь углы стен и обволакивающим мерзким ощущением колких мурашек по коже.
Я не раздевалась. Сидела на кровати, обхватив колени, и слушала этот шум. Он заглушал все остальные звуки, и от этого было еще страшнее. Любой скрип, любой шорох тонул в нем, и от этого я не могла быть уверена — показалось ли мне или за дверью действительно кто-то стоит.
Огнев вернул мне телефон на третьи сутки нашего заточения. Дождь за окном сменился мелкой, назойливой моросью, затянувшей виноградники серой пеленой. Мужчина протянул мне устройство в том же прозрачном пакете, держа его, словно что-то мерзкое двумя пальцами, со своим обычным, безэмоциональным выражением лица, будто передавал вещественное доказательство, а не часть чьей-то жизни.
— Наши программисты тщательно проверили устройство, — Он пристально взглянул на меня, словно после этих слов я должна была разразиться истерикой и сознаться в убийстве. — Чисто. Никаких следов, кроме ваших, ни полезных данных в последнем эфире… Можете пользоваться, правда зарядить придется.
Его светлый взгляд, цвета засевшего за окном тумана, скользнул по моему лицу, выискивая хоть какую-то реакцию. Я судорожно выхватила пакет из его рук, тяжело выдыхая, под что-то щемящее и знакомое, разливающееся в груди. Телефон был холодным, безжизненным куском стекла и пластика, но он был моим оплотом среди этого чужеродного мира, где мне приходилось бояться каждого шороха… последним щитом, последней связью.
— Значит, я не убийца? — вбросив в свой вопрос горсть иронии, заломив бровь, спросила я, пытаясь поймать его настроение.
— Получается так… пока нет доказательств обратного, — парировал он, и уголок губ справа, вторя мне, иронично взлетел вверх, преображая весь его строгий и бесстрастный образ. Буквально через мгновение, развернувшись к серому полотну дождя в окне, он продолжил. — Но и алиби у вас, мадемуазель Севостьянова, нет… Вы были не просто одной из последних, кто видел его живым… вы были первой, кто нашел мертвым! Держите телефон при себе. С вашей карьерой… — он усмехнулся, — вам же всегда нужно оставаться на связи.
Следователь вышел, оставив меня наедине с разбавляющим тишину треском от тлеющих мягким уютным светом поленьев, пахнущими хвоей и чем-то приторно-сладким, и слабым, назойливым гудением генератора где-то в подвале. Я вцепилась в телефон, ощущая под подушечками пальцев родные, скругленные грани. Первым, животным порывом было нажать на иконку социальной сети, выплеснуть в сторис клокочущий внутри ужас, тоску по солнцу, панику от этой изоляции. Но инстинкт, вымуштрованный годами, оказался сильнее:
«10 %... сначала зарядка. Никогда не знаешь, когда будет следующая розетка… и когда прервется эфир».
От этой мысли меня передернуло. Перед глазами возник образ лежащего на полу критика.
Пока устройство оживало у розетки, втиснутое в резную розетку позапрошлого века, я подошла к высокому зеркалу в потускневшей позолоченной раме. В отражении смотрела на меня не та ухоженная, собранная Алиса с идеальными светлыми волосами и безупречным тоном кожи. Передо мной стояла бледная девушка с темными кругами под глазами, с небрежно собранными в конский хвост волосами, чья мелированная прядка (дань модным тенденциям) беспомощно выбивалась набок травинкой. На мне был простой серый свитер крупной вязки oversize и потертые джинсы — вещи из «домашнего» гардероба, которые я никогда не показала бы в эфире, считая их «недостаточно эстетичными» и «недостойными моей аудитории». Я коснулась своего лица — кожи, которая свободно дышала без слоя тонального крема и хайлайтера. Под пальцами была не идеальная гладкость, сошедшая со страниц глянцевых журналов, а реальная текстура... Крошечная неровность у виска, оставшаяся с подросткового возраста, не поддающиеся знаменитым увлажняющим кремам, маскам и сывороткам сухие участки у крыльев носа. Без своего цифрового щита, без слоя пикселей и фильтров, я чувствовала себя голой, но в этой наготе была странная, тревожная свобода. Сейчас я была не «Алиса_не_без_сюрприза», а просто человек. И именно это, как я понимала, делало меня в глазах других наиболее подозрительной.