Телефон завибрировал оживая. Десятки уведомлений посыпались, как из рога изобилия, заполняя экран значками пропущенных вызовов, неотвеченных смс и уведомлений из социальных сетей. Голос Кати, моего менеджера, казалось, звучал из каждого восклицательного знака:
«Аль, где ты?! Все в панике! Что там случилось???»
«Почему не в сети? Бренды пишут, контракты висят! Ты жива вообще?!»
«Выкладывай хоть что-нибудь, пожалуйста! Эта интрига с тишиной затягивается, народ начинает думать плохое!»
«АЛИСА! УЖЕ Я ДУМАЮ О ПЛОХОМ! ЕСЛИ НЕ ОТВЕТИШЬ, Я ВЫЛЕЧУ К ТЕБЕ!»
Сообщений от подписчиков было не меньше:
«Алиса, ты жива?»
«Что за секреты, почему молчишь? Где сегодняшний лук?»
«Отписываюсь! Думала, хотя бы у вас, контент будет легким и ненавязчивым!»
Мир за стенами винодельни, полный фильтров и правильно выстроенного света, требовал моего возвращения. Но сейчас этот мир казался бутафорским, картонным декорациям к спектаклю, где я вдруг позабыла свою роль.
Вместо того чтобы открыть соцсети и моментально выйти в эфир с оправданиями, я инстинктивно ткнула в иконку галереи. Мозг, месяцами тренированный выискивать удачные кадры, отсекать лишнее, ловить свет, переключился на новую, пугающую задачу сейчас работал на износ. Я начала листать сохраненные сторис за последние два дня. Не как блогер, оценивающий ракурс и цветокоррекцию, а как… смотрящий на историю со стороны человек... или как загнанный зверь, отчаянно пытающийся восстановить хронологию собственного кошмара.
И тут меня осенило, с такой ясностью, что перехватило дыхание.
На этих обрывках видео, этих небрежных кадрах, сделанных для «атмосферы» и «погружения», были запечатлены они все. Каждый в свои, как теперь выяснялось, ключевые моменты. Вот Павел, за секунду до того, как его лицо озарила широкая, хозяйская улыбка приветствия, смотрит куда-то за кадр с выражением усталой озабоченности. Вот знаменитая художница, язвительно щурится, одной рукой крутит меж пальцев ножку бокала у стойки бара, но пальцы второй ее руки нервно барабанят по столешнице. Вот супруги Воронцовы: он что-то горячо доказывает, жестикулируя, а она стоит чуть в стороне, лицо — каменная маска, и только глаза, снятые крупно для сторис о мейкапе мечты и «интерьерных деталях», полны такого ледяного, немого презрения, что по коже бегут мурашки. Это была не просто хроника вечера. Это была карта мотивов, алиби и лжи, слепленная моими же руками.
Но осознание это пришло позже. А первые часы и дни после возвращения телефона стали адом другого рода. Я заперлась в своей комнате, превратив её в филиал моего домашнего офиса. Планшет, мобильная точка доступа (благодаря которой я стала в этом доме бесценным, хоть и подозрительным, ресурсом), разбросанные бумаги с контент-планами. Я пыталась работать. Монтировать заранее отснятые видео, вести переговоры с заказчиками, которые не хотели слышать про «форс-мажор в виде убийства», а требовали «быстрого и креативного решения». Письма сыпались одно за другим, полные пассивной агрессии: «Мы понимаем, что у вас личные обстоятельства, Алиса, но бренд не может ждать…», «Ваш персональный трабл не должен влиять на выполнение контрактных обязательств…»
Я засиживалась до трех ночи, приглушенный свет прикроватной лампы выхватывал из темноты резные завитки потолка и мои трясущиеся от усталости пальцы. Я отвечала на сыпавшиеся как из рога изобилия комменты, пыталась придумать хоть что-то для поддержания интереса, постила старые, «золотые» фото с подписью «скучаю по солнцу». Каждая пролистанная лента, каждый красивый, беззаботный кадр друзей или коллег вызывал приступ острой, физической тошноты. Я была здесь, в этом сыром, холодном особняке, запертая с призраками убийства, а мир требовал от меня улыбок, советов по питанию, новых рецептов смузи и легких шуток.