Это мое затворничество не осталось незамеченным. На общих ужинах, которые теперь проходили в гнетущей, натянутой тишине, на меня смотрели с особым интересом. Не с сочувствием, а именно с подозрением.
— Опять работаешь? — кисло спрашивала Софья, перекладывая из блюда в свою тарелку салат. — И чего там, в твоем интернете, интересного нашли?
Причем в ее интонации голоса и взглядах я читала нечто другое: «Даже сейчас общаешься с сообщниками?». Даже тихий, кстати, не выпивший и капли спиртного, сомелье Виктор как-то пробормотал, проходя мимо:
— Усердствуете… Наверное, надо историю с местным колоритом раскрутить. Трагический детектив… На что только не идут ради вашего так называемого хайпа. — Его слова заставили меня замереть на месте с открытым ртом. Неужели они все здесь так думали?
Павел, хозяин винодельни, был единственным, кто видел в моей изоляции не подозрительность, а… контент. Его деловая хандра, вызванная убийством и оползнем, периодически сменялась приступами маниакальной активности. Он ловил меня в коридорах, на террасе, даже подкарауливал у выхода из столовой.
— Алиса, вы еще не использовали тот материал в подвале? Про старые дубовые бочки? Там уникальная микрофлора! Это же история! — его глаза горели фанатичным блеском. — Или вот… Пойдемте, я покажу вам наш пресс. Он ручной работы, 1890 года. Никакого нержавеющего железа! Только дерево и латунь. Это же дыхание истории в каждой капле! Думаю для ваших зрителей это уникальная возможность познать тонкости изготовления вина и стать постоянными клиентами «Воронова урочища»!
Он тараторил, забывая о случившемся, погружаясь в свой мир дрожжей, сусла и выдержки. Он объяснял разницу между «шаптализацией» и «ассамбляжем», с упоением, уже не в первый раз, рассказывая про терруар — эту мистическую связь почвы, климата и сорта. Про то, как Пино Нуар капризен, как Рислинг выдает ту самую «бензиновую» нотку только в прохладном климате, а Сира любит жар и каменистые почвы.
— Вино — это не напиток, Алиса, — говорил он, и в эти моменты его лицо теряло растерянность, становилось одухотворенным. — Это диалог. Диалог между землей и человеком… между временем и терпением, которые способны создать что-то необыкновенное… даже величественное! Вы обязательно должны это передать в своем контенте! Больше чувств! Больше эмоций!
Я кивала, записывала на телефон его монологи, ловила красивые кадры при тусклом свете погреба. Но в голове крутилось другое: где он был во время убийства? Этот энтузиаст, этот поэт виноделия? Его алиби, как и у всех, было зыбким. И его рвение «использовать ситуацию» начинало казаться не здоровым профессионализмом, а чем-то болезненным, и даже, мягко говоря, ненормальным.
А потом появлялся Огнев. Несколько раз в день и всегда неожиданно. Он бесплотной тенью мог стоять в дверях кухни, наблюдая, как я задумчиво наливаю себе чай, или же читаю в библиотеке, и этот его плоский, цвета непрекращающейся непогоды за оком взгляд казался тяжелее гири.
— Опять в сети, мадемуазель Севостьянова? — спрашивал он без тени любопытства. Привычка лишь констатировать факты, которые не всегда были на сто процентов правдивыми, по крайней мере, по отношению ко мне, уже стала для меня сродни сладковатому аромату винограда витающему повсюду и впитавшемуся в каждый миллиметр окружающего пространства.
— Это такая же работа, знаете ли, — отрезала я однажды, уже не в силах сдерживать раздражение.
— Работа, — повторил он, будто пробуя это слово на вкус и находя его безвкусным. — Удобно. Весь мир у вас в кармане. И алиби, при желании, можно собрать по кусочкам из… комментариев.
Он изящно обходил эту зыбкую почву прямого обвинения. Огнев сеял семя сомнения — во мне самой, во всех остальных по отношению ко мне. Следователь продолжал смотреть на мой телефон, этот продолговатый кусочек пластика, как на возможное орудие преступления. И под его взглядом я, к своему ужасу, порой сама начинала в это верить.
Вечером третьего дня моего заключения, сидя на кровати под тяжелым стеганым покрывалом, я листала свои черновики для сторис, некоторые из которых, самые эффектные, которые не нужно было дополнительно монтировать или же накладывать фильтры, уже успела выложить в сеть. Кадр за кадром. Улыбка, изящный бокал, элемент интерьера, чья-то рука, чей-то взгляд, пойманный врасплох. Гул голосов, смех, звяканье стекла.
Мои пальцы замерли на одном конкретном видео. Коротком, пятисекундном, прямо перед тем, как я запустила тот самый злосчастный эфир.