Я поставила на паузу. Мои пальцы, привыкшие к тапам по экрану, слегка дрожали. Отмотав на пять секунд назад, я задержала взгляд на крупном плане его руки, который я сделала для пущего эффекта: его крупная, с прожилками ладонь лежит на холодном металлическом обруче бочки. Я увеличила изображение, чтобы тщательно рассмотреть мертвенно-белые костяшки его пальцев, будто высеченные из мрамора. Каждый сустав выпирал бугорком, кожа натянулась до блеска. Эта рука не лежала… она впивалась в металл, сжимала его с такой силой, словно пыталась сломать.
Я переключилась на следующий клип. Резкая склейка. Такой монтажный прием заставлял держать внимание зрителя. Здесь камера была уже направлена на Софью. Она устало спрашивала что-то по технической части, про разницу между выдержкой в баррике и бочке из американского дуба. В этот момент Павел резко обернулся, и в его глазах на долю секунды мелькнуло нечто похожее на ярость. Не на раздражение после утомительного рассказа, а именно глухая, бессильная ярость. Я поставила видео на паузу. Это был не убийца в пылу страсти. Это был человек, доведенный до отчаяния. Но чем?
Его жены, Анжелики, практически не было на кадрах. Она, будучи актрисой, профессионально избегала камеры, хотя, на одном из моих ранних видео, где я снимала вид из окна на террасу, она отразилась в темном стекле. Она стояла практически за моей спиной у барной стойки, ничего не наливая, а просто держа в руках бокал с чем-то прозрачным — водой или, может быть, чем покрепче. Ее лицо, искаженное двойным отражением — в стекле и в хрустале бокала — было искажено гримасой отвращения. Не к напитку… к кому-то за кадром. Губы красавицы что-то произносили. Прибавив звук на максимум и, поднеся планшет к уху сквозь шум и музыку, я, наконец, услышала одно четкое, пропитанное ядом слово: «Паразит».
Художница была единственной, кто оставался для меня открытой книгой, написанной на языке боли. На видео, где я снимала процесс ее скетча (отличный контент для сторис на тему «творчество и вино»), она вдруг отвлеклась от альбома, который повсюду таскала с собой. Камера крупно поймала слезы на ее лице. Далекие от наигранности, тихие, одна за другой катящиеся по щеке и падающие на акварельную бумагу, размывая уголь. Она их даже не вытирала. А за кадром был слышен голос Белова — назидательный, полный ложной теплоты, читавший лекцию о «вкусах современной молодежи в искусстве». Софья сжала угольный карандаш так, что он с треском сломался. Это не было доказательством… но вполне могло являться мотивом.
И вот, наконец, добродушный доходяга Виктор. Я просматривала все, где он мелькал, не особо надеясь на что-то существенное. Сначала это были мелочи, которые я раньше не замечала, занятая построением кадра. Его брендовый костюм, дорогой, но на размер великоват, будто купленный на распродаже или… взятый напрокат. Его привычка тереть указательным пальцем большой, будто ощупывая невидимую субстанцию. Его смех — высокий, резкий, всегда запаздывающий на полсекунды, как будто он сначала проверял, уместно ли смеяться.
А потом настало время, когда все собирались к обеду. Я снимала общий план гостиной для своего влога: красивые люди, приглушенный свет, хрустальные бокалы. Камера медленно панорамировала от камина к окну. И тут сомелье появился в кадре. Он что-то искал в кармане пиджака, его лицо было сосредоточено и странно отрешенно. Виктор вынул белоснежный льняной платок и вытер лоб. Но вместе с платком из кармана пиджака выскользнул и упал на ковер маленький предмет, едва блеснувший под светом люстры. Виктор, не глядя, быстрым, до автоматизма отточенным движением поднял его и сунул обратно в карман. Весь эпизод занял две секунды. Но я поймала его, пару раз пересматривая, отматывая назад. Поставив на паузу в самый ключевой момент, увеличила насколько могла.
На ковре с витиеватым узором лежала ампула. Стеклянный цилиндр с характерным сужением и темным металлическим колпачком.