Сомелье говорил комплименты, но его глаза, маленькие и чёрные бусины, бегали по моему лицу, выискивая слабину.
— Хочу открыть вам секрет… Иногда, — продолжал он, понизив голос до конфиденциального шёпота, — чтобы создать впечатление шедевра, нужна всего одна верная… корректировка… Берётся добротное, но простое вино. И с помощью знаний и определённых компонентов… оно обретает глубину, сложность, историю… Это вино становится тем, чего от него ждут — искусством мимикрии, Алиса. Высшей его формой.
Он не признавался… скорее хвастался и испытывал меня.
— Но… разве это не будет являться подделкой? — тихо спросила я, глядя на зелёное сукно стола.
— О, какое грубое слово! — он сделал уязвлённое выражение лица. — Это творческая адаптация… Ювелирный, тонкий бизнес, в конце концов. Потому что, если секрет «волшебной кисти» станет достоянием общественности… — он сделал эффектную паузу, — …Репутация мастера обратится в пыль. Одна неосторожная болтовня, один любопытный взгляд, зафиксированный на плёнку… могут разрушить всё.
Угроза явственно была брошена прямо в лицо. Он знал, что я что-то видела, оттого и предупреждал. Заставив себя поднять на него глаза и улыбнуться своей самой дурацкой, «инстаграмной» улыбкой, выдавила:
— Звучит как сюжет для триллера. Думаю, моей аудитории больше по душе романтика виноградных полей...
В этот момент в дверях появилась Софья. Она выглядела ещё более разбитой, чем накануне.
— Я не помешала? — её голос охрип, как будто она подхватила тяжелую форму простуды. — Алиса, можно я тебя порисую? Просто набросок… предупреждаю, если ты мне откажешь, я сойду с ума в этих стенах.
Виктор, будто только этого и ждал, с театральным вздохом поднялся.
— Прекрасная идея! Художник и его муза. Мы с Павлом как раз идём проверять температуру в малом погребе. Не скучайте!
Он удалился, бросив на меня последний оценивающий взгляд. Оставшись наедине с Софьей и её скетчбуком, я ощутила ее… внезапную тишину, которая после ухода мужчины стала практически осязаемой. Молодая женщина указала мне на стул у высокого окна, откуда лился рассеянный тусклый свет, идеальный для портрета.
Софья, устроившись напротив, бережно открыла альбом. Её слегка дрожащие пальцы, испачканные углём и следами старой краски, выбирали мелок, отламывали кусочек и откладывали, словно неуверенные в своем решении.
— Он пытался вас... затянуть в разговор? Говорил о своём особенном взгляде на виноделие? — спросила она, начиная наносить лёгкие, почти невидимые линии, очерчивая пространство на листе. Ее резкие переходы с «ты» на «вы» и эти вопросы, произнесенные низким, ровным голосом, будто она комментировала погоду, выбивали из колеи.
— Что-то в этом роде. Намёки на какие-то «корректировки». Говорил об искусстве создавать ожидания, — осторожно ответила я, следя за её лицом.
Софья коротко, беззвучно выдохнула, выражение, похожее на усмешку.
— О да. Он мастер по созданию ожиданий и… иллюзий. — Она оценивающе скользнула по мне взглядом. — Вы знаете, иногда самые громкие скандалы в нашем мире проходят незаметно. Контракт, который неправильно составили по ошибке... Экспертиза, которая... невероятно вовремя исчезла… Вино, которое стало не тем, за что его покупали.
Она снова углубилась в рисунок, её рука теперь двигалась увереннее.
— И Белов? Он был частью этих... тихих скандалов? — аккуратно произнесла я.
Софья замерла на секунду, будто решая, какую деталь прорисовать следующей.
— Белов был тем, кто такие скандалы находил… или вынюхивал. У него был нюх на чужой грех, и он умело этим пользовался. — Она говорила отстранённо, как о явлении природы. — Виктор, например, его панически боялся. В тот вечер... вы же видели, в каком он был состоянии? Это был не просто хмель, это была паника. Он бубнил что-то о «пиявках» и «последней капле». Многие слышали… Очень удобно.
— Удобно? — переспросила я.
— Для того, кто на самом деле что-то замыслил. Все взгляды — на пьяного горлопана с очевидным мотивом. Очень театрально. Слишком театрально, возможно. — В её голосе впервые прозвучало не безразличие, а что-то аналитичное. Художница, видящая цельную композицию.
Мы обе замолчали. Звук угля по шершавой бумаге был единственным звуком в комнате.
— Почему вы мне это рассказываете, Софья? — наконец спросила я. — Мы едва знакомы.
Она пристально посмотрела на меня.
— Потому что вы ищете правду. Я видела это вчера — как вы метались, ища того следователя. Вы не просто испугавшаяся девочка. Вы что-то ищете. И... — она отвела глаза, — потому что я устала молчать… устала носить эту тяжелую ношу в себе. А ещё потому, что если все поверят в слишком уж очевидное, например, пьяного мошенника, то и вовсе перестанут смотреть по сторонам. А здесь, если честно, есть на что посмотреть.