Вечером мы работали параллельно: я что-то монтировала или писала тексты для постов (всё больше ироничные, почти чёрные заметки «из жизни заложников прекрасного»), она — рисовала. Тишина была комфортной. Потом одна из нас делала комментарий, и начинался разговор. Обо всём и одновременно ни о чем.
Она рассказала мне про мир арт-дилеров, про то, как создаются и рушатся репутации, про тонкую грань между подделкой и «творческим переосмыслением в духе школы».
— Белов был мастером по созданию ценности из воздуха, — говорила она, тщательно растирая мастихином тёмную краску. — Он мог вдохнуть историю в бездарную поделку и продать её как шедевр забытого гения. И наоборот — мог шедевр объявить подделкой, чтобы купить его за бесценок. Он играл на восприятии… как и ты, в общем-то.
— Эй, — я сделала обиженное лицо. — Я всего лишь продаю вдохновение и стиль жизни, далекий от вечной депрессии.
— А он продавал легенды… Разница в масштабе и в последствиях. — Она вздохнула. — Он сломал моего отца не тем, что отнял деньги. Он отнял у него легенду о себе самом… убедил его, что его вкус, жизнь, его коллекция — не имеют ценности. А это, знаешь ли, убивает эффективней пули в лоб.
В такие моменты я забывала, что нахожусь в детективной истории. Мы были просто двумя женщинами, запертыми в большом красивом доме, одна — с кистью, другая — с камерой, пытающиеся понять, как остаться собой, когда мир вокруг пытается тебя сломать или использовать. Наша дружба была тихим бунтом против всего этого.
Сейчас на ее мольберте был новый холст.
— Хочу начать новую картину. Но мне нужна натура.
— Кого будем изображать? Павла в образе рыцаря на белом коне, топчущего любимейшие лозы? — пошутила я.
— Тебя.
Я замерла.
— Меня? Зачем? Ты же уже нарисовала.
— То был скоропалительный набросок. Я хочу написать портрет. Не Алисы-блогера… Алисы, которая сидит в этой бильярдной, слушает, наблюдает и боится, но всё равно копается в своих пикселях, потому что иначе сойдёт с ума. Ту, что между делом научилась различать ложь в улыбке и страх в дрожащих руках… Ту, что перестала быть просто наблюдателем…
Мне стало неловко и… страшно трогательно.
— Я не знаю, смогу ли так долго сидеть неподвижно. У меня контент-план горит.
— А у меня, — сказала Софья с лёгкой улыбкой, — горит желание написать что-то настоящее. Впервые за много лет. Поможешь?
И я согласилась. Потому что в этом сумасшедшем доме, где каждый что-то скрывал, сесть и позволить другому человеку долго, беспристрастно смотреть на тебя через призму понимания и интереса — это было самым доверительным поступком, на который я была сейчас способна.
Мы договорились устраивать сеансы по вечерам. Установив мольберт у противоположного окна, за которым медленно сгущались вечерние сумерки, окрашивая виноградники в цвет чернил, она начала готовить уголь.
— Катя опять мучает? — спросила Софья, не отрываясь от наброска.
— Стандартно… — обреченно промямлила я. — Требует создать вирусный контент из нашего общего горя. Желательно с хештегом #трагедияивкус.
— Мир иллюзий… — тихо пробормотала она, выводя на бумаге резкую, уверенную линию. — Мы все в нём застряли. Только ты свои иллюзии продаёшь, а некоторые… в них живут. Потому что реальность невыносима.
— А ты? — рискнула я, отрывая взгляд от экрана. — В какой иллюзии живешь ты?
София на секунду замерла, уголь застыл в её пальцах.
— В иллюзии, что можно запечатлеть правду на бумаге. Что если достаточно внимательно смотреть и достаточно честно рисовать, то боль… станет понятнее… или хотя бы красивее. Глупо, да?
— Нет, — честно ответила я. — Похоже на то, что делаю я. Только я правду фильтрую, ретуширую и продаю под видом вдохновения.
— Разница в степени цинизма, — она снова хмыкнула, и в этом звуке была горькая солидарность. — Так что ты там нашла, в своих архивах? Кроме того, что мы все ужасно фотогеничны в состоянии шока?
Я развернула к ней планшет, показав увеличенный кадр.
— Вот, смотрю на свою слепоту. Раньше видела лишь общую картину, а теперь вижу детали… Вот у Павла на старом фото в кабинете стояла ваза. Сейчас её нет, дорогущая, кажется.
Софья присвистнула.
— Цинский период… Да, я её помню! Белов восхищался ею, говорил, что она непременно должна была быть в его коллекции. Павел чуть на месте не подпрыгнул тогда. Значит, продал… или спрятал. Деньги всем нужны, — она взглянула на меня. — А у тебя профессиональный взгляд. Ты же по кадрам можешь определить, нервничает человек или нет?
— Могу, — сказала я. — Но это неточно… Я могу увидеть, что он демонстрирует нервозность или пытается её скрыть… А где правда — не знаю.
— Вот и вся наша жизнь, — вздохнула Софья. — Демонстрация масок не более.