дажа «Зари» и партнера Ворона — Лика/Белов». Выглядело дерзко и непрофессионально… но, по-моему, идеально. Огнев вошёл, с терпким ароматом кофейного напитка на небольшом подносе и вздымающимися парами из тарелки с супом. Увидев созданную мною «экспозицию», он замер на пороге. — За время моего отсутствия вы успели устроить здесь… галерею современного искусства? София, кажется, плохо на вас влияет… — Он поставил поднос на маленький столик у окна, снимая тёмный пиджак, наброшенный на чёрную водолазку. Мужчина иронично ухмыльнулся. — Или я должен был сказать хештег #НаивноеИскусствоВПомощьСледствию? — Это мозговой штурм, материализованный в пикселях, — парировала я, поворачивая к нему экран ноутбука, где инфографика сияла во всей своей цифровой красе. — В моей профессии визуальная информация усваивается куда лучше аудиальной… или кинестетической, — парировала я, отодвигая ноутбук, чтобы он видел экран. — Садитесь, покажу самое интересное. Но вместо того, чтобы присесть на соседнее кресло, он остановился прямо у меня за спиной, руки Огнева бережно легли мне на предплечья, заставляя оторваться от кресла... — Только после того, как вы поедите, — сообщил он безапелляционным тоном. Следователь мягко толкнул меня в направлении ароматного супа, а сам, с деловым видом, занял моё место перед экраном. — А я, с вашего позволения, пока ознакомлюсь с «экспозицией». Интригуете вы меня, Алиса. Мои уши горели от недвусмысленности сказанных им слов, пока Огнев, скрипнув кожаным креслом, уставился на мою инфографику. Его лицо оставалось непроницаемым, но я увидела, как в уголке глаза зажглась крошечная, едва уловимая искра интереса. — Объясняйте. Считайте, что на сегодня я ваш… подписчик… с очень низким порогом доверия. Я быстро проглотила вкуснейшую уху и, стараясь говорить чётко, как когда-то на защите дипломного проекта, стала показывать архивное фото вазы, предварительные данные по оценке предмета, представляющего историческое наследие, найденные в открытых источниках (благодаря одной доброжелательной художнице), рассказ Софьи. Показала скриншот зловещего комментария с последнего стрима и свои догадки о финансовой яме Павла. Потом перешла к Лике: фотографии, демонстрирующие её скрытую леворукость, архивный кадр с Беловым… — Они не были врагами, — подытожила я. — Мне кажется, они были на одной стороне, по крайней мере, в какой-то момент… Но потом что-то пошло не так… Анжелика сказала о «законе джунглей» и вещах, которые «плохо лежат», а значит, она не боится… Она презирает и считает, что я следую по пути Белова — собираю грязь, в которой, в конце концов, окончательно утону. Огнев молчал, перебирая в руках предварительно распечатанные мною листы. Потом медленно поднял на меня взгляд. — Вы предлагаете мне теорию заговора, мадемуазель Севостьянова? С участием призраков прошлого, пропавших сокровищ и дамы с тайной в левой руке? — спросил он. Его голос был лишен насмешки и скорее был похож на вызов. Он проверял, насколько я уверена в своей гипотезе. — Я предлагаю смотреть не только на то, что случилось именно здесь, но и в архивы. И читать не сухие отчеты, а смотреть между строк… — ответила я, выдерживая его взгляд. — Вы ищете убийцу, а я предлагаю поискать того, у кого был мотив, измеряемый в годах молчания и тоннах чужого позора. Следователь откинулся в кресле, и на его лице появилось странное выражение — нечто среднее между усталостью и… удовлетворением? — Мотив, измеряемый в годах молчания и тоннах чужого позора, — повторил он задумчиво. — Неплохая метафора для блогера. — Он потянулся к моему ноутбуку, прокрутил коллаж с Ликой. — Левша… Интересно. У Белова на теле есть характерный след — удар был нанесён под неудобным, скользящим углом, будто с непривычной руки. Но это не доказательство... очередной намёк. Сердце ёкнуло у меня в груди. Он слушал! Он действительно слушал и относился очень серьезно к моим жалким домыслам. — Значит, я не совсем безумна? — О, вы определённо безумны, — парировал Огнев, но его губы тронула едва заметная улыбка. — Безумно наблюдательны для человека, чья главная забота неделю назад — правильно настроить угол падения света на ягоды шардоне. Но в моей работе иногда именно такое… специфическое безумие и позволяет найти иголку в стоге сена, пока мы копаемся на сеновале. Ладно. — Он неспешно поднялся на ноги. — Ваша операция «Контент» получает зелёный свет, а вы продолжаете наблюдать. Я же начинаю копать в сторону «Зари» и этой вазы. Но, Алиса… — от моего имени, произнесенного его устами, внутри всё перевернулось, — с этого момента вы в прямом смысле на минном поле. Если вы правы, то только что ткнули палкой в гнездо шершней… и они непременно вылетят. Не сомневайтесь! *** Вечером, пытаясь разрядить атмосферу, Павел устроил небольшой дегустационный перформанс — представил «особенное, почти мифическое» вино из потаённого запасника, бутылку, закупоренную еще его отцом, которую «даже величайший Артем Белов не смог бы оценить по достоинству». Все, кроме Лики за ужином неспешно смаковали виноградный напиток, нахваливая его за сладковатые нотки очередного неизвестного мне сорта ягод. Хозяйка поместья отказалась с ледяной усмешкой, буквально на секунду задерживая на мне оценивающий, предупреждающий взгляд. А я… я после откровений о подпольной алхимии, нашего дорогого сомелье Виктора, отныне предпочитала… воду. Надёжнее будет! Сделав вид, что наслаждаюсь напитком, я остановилась у кадки с раскидистой пальмой, куда, собственно, и вылила содержимое бокала (как в каком-то шпионском фильме). Павел, недавно вернувшийся из полиции Виктор и даже Софья к полуночи погрузились в глубокое, подозрительно безмятежное забытьё. «Особенное» вино, судя по всему, содержало не только танины. В доме при отсутствующем по делам следователе, кроме меня и, вероятно, бодрствующей Лики, не осталось ни одного трезвого сознания. Идеальная ночь для тихих дел. Я не спала. Слова Огнева о минном поле и шершнях иглами впивались в сознание, не давая заснуть. Я ворочалась, и каждый скрип старого дома отзывался внутри ледяным эхом. Притвориться спящей и попытаться обмануть саму себя (а о таком я читала в интернете) было единственной действенной тактикой после неисчезающих который день синяков под глазами... мне было просто необходимо выспаться и восполнить свой внутренний резерв жизненными силами. Лежа на спине, прислушиваясь к гулу в ушах и стуку собственного сердца, единственное, чего я никак не ожидала, так это тонкой полоски света, когда дверь отворилась без единого звука. Не скрипнула, как раньше, не щёлкнула — будто её края были предварительно тщательно смазаны маслом. Замерла, превратившись в специально сопящее каменное изваяние. Давление в комнате изменилось, воздух сгустился, наполняясь чужим присутствием. Прикрыв глаза, оставив узкую щель, сквозь которую мир плыл размытыми силуэтами, я отчаянно пыталась не привлекать внимание. Невысокая, плотная тень отделилась от более тёмного прямоугольника двери. Но ни роста, ни размаха плеч неизвестного четко различить не удалось. Тень застыла, слушая моё нарочито ровное, глубокое дыхание после его проплыла по ковру, абсолютно бесшумная, прямо к прикроватной тумбочке. Моё сердце колотилось так бешено, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Я чувствовала его удары в висках, в горле, в пальцах, сжимавших кулон на шее. Рука в черной кожаной перчатке взяла мой телефон. Экран вспыхнул, осветив на миг пальцы перчатки и край рукава тёмной ткани. Пальцы неспеша методично задвигались по экрану, пытаясь разблокировать экран. Что это? Попытка стереть материалы? Уничтожить остатки связи с миром? После четырех неудачных попыток и экстренной блокировки на короткий срок телефона движения неизвестного изменились. Рука с телефоном поднялась выше… и резко, с коротким, приглушённым звуком ударила ребром аппарата об угол мраморной столешницы. Раздался отвратительный, сухой хруст стекла и пластика. Ещё удар… и ещё. Это было уже не воровство… Это было безжалостное уничтожение улик. Во рту пересохло, в горле встал холодный, твёрдый ком. Я едва сдержала рывок, чтобы вскочить и вырвать из этой руки своё драгоценное имущество, свою жизнь…свою работу…свое алиби. Но инстинкт выживания оказался сильнее. Сглотнув образовавшийся в горле ком страха, издала сонный, недовольный вздох, поворачиваясь набок, спиной к тени, и подтягивая одеяло к подбородку. Моя рука, лежавшая на груди, судорожно сжала серебряное сердечко так сильно, что его края впились в ладонь. Боль была слишком острой, ясной и отрезвляющей. Я здесь. Я жива. У меня еще не все потеряно! Тень замерла… я чувствовала взгляд на своей спине, жгучий и тяжёлый. Минуты показались вечностью, прежде чем послышался мягкий шорох — обломки телефона аккуратно переместили в какую-то ткань… послышались шаги к двери. И снова гнетущая тишина. Я отказывалась двинуться с места ещё добрых тридцать минут, пока каждый мускул в теле не заныл от напряжения. Потом медленно, скорее на автомате, села на кровати, включая прикроватную лампу. На тумбочке лежала только зарядка. Ни осколков, ни следов… абсолютно чисто, профессионально и чересчур демонстративно. Пальцы продолжали судорожно сжимать кулон на груди — изящное серебряное сердечко на тонкой цепочке. В нём, а не в сумке под кроватью, по какой-то жуткой иро