Эти слова — «парень», «родные», «волнуются» — стали той последней каплей абсурда, от которой мои руки начали трястись, а на глазах выступили слезы. Они прозвучали скорее как жестокая шутка из другой вселенной, где люди скучают, звонят, ждут... Из жизни, которая была у меня когда-то, до того как я научилась продавать её по кусочкам и оказалась в этом роскошном, но безжизненном склепе под названием «личное».
Сначала из меня вырвался звук — нечто среднее между хриплым смешком и стоном, а потом дамба внутри рухнула окончательно.
Это не были тихие, красивые слезы, которые я иногда изображала в сторис про хандру. Это был раздирающий, животный вой, который поднялся из самой глубины, из того темного места, где копились страх, ярость, и одиночество последних лет. Согнувшись пополам, я словно сумасшедшая вцепилась пальцами в волосы, будто пыталась вырвать из головы образы и саму память о прошедшей ночи.
— НИКОГО! — крикнула я, захлебываясь слезами и собственной беспомощностью. Голос сорвался, стал сиплым, больше похожим на детский. — Понимаешь? У меня никого нет! Ни парня, который бы волновался... ни пса, преданно ождающего бы у двери моего возвращения... ни друзей, которые могут просто позвонить, чтобы спросить, как дела! Есть только Катя с ее... моими дедлайнами и штрафными санкциями! И весь мой мир — это высококачественное разрешение экрана, который... который... — Я задыхалась, судорожно ловя ртом воздух. — ...который сегодня ночью кто-то взял и РАЗБИЛ! Просто подошел, разбил и забрал осколки! А я... я просто лежала, притворившись мёртвой. Я слышала, как он двигается по моей комнате, чувствовала его взгляд на спине… и боялась пошевелиться… боялась даже сделать следующий вдох! Боялась, он поймет, что я вовсе не сплю, и тогда... тогда... - Рыдания превратились в беззвучные, сотрясающими всё тело конвульсии. Вся броня из сарказма, самоконтроля, профессиональной улыбки — всё рассы́палось в прах, обнажив маленькую, перепуганную девчонку, которую когда-то оставили одну и которая так и не научилась по-настоящему доверять миру.
Огнев молча, с какой-то безмерной обреченностью, закрыл дверь. Щелчок замка заставил меня остановиться: теперь мы двое остались в этой клетке со стертыми границами. Он сделал несколько шагов, останавливаясь у окна, и отвернулся, уставившись в сплетение веток за стеклом. Его напряженная спина, была молчаливым свидетельством, щитом, за которым можно было позволить себе это унизительное, необходимое, но, надеюсь, недолгое, разрушение.
Он молча дал мне время… Дал выплакать всю горечь, накопившуюся за долгое время усталость от вечной игры на публику. И только когда всхлипывания сменились прерывистыми, глубокими вздохами, а я, обессилев, осела у стены, обхватив колени руками, уткнувшись в них мокрым лицом, он медленно повернулся.
Максим Владимирович подошел ко мне, сидящей на полу у стены, опустился на корточки, стараясь быть на одном уровне, и, избегая прямого контакта, посмотрел прямо перед собой.
— Я понимаю… — сказал он, и в этих двух словах не было ничего от формального соболезнования. — Нет… я не понимаю, что именно случилось, но то... что ты чувствуешь, когда привычный мир оказывается картонной декорацией, а за ней ничего кроме чернеющей пустоты мне, к сожалению, знакомо. Поучается, кто-то, без вашего на то разрешения пробрался к вам в комнату ночью и… Алиса, этот кто-то…он только разбил ваш гаджет?
— Конечно, он больше ничего не сделал! Я притворилась, что спала! Слышишь? И гаджет? — я истерично расхохоталась, — Максим, это не просто гаджет! Мой телефон — это самая дорогая вещь, что у меня есть! Там я рассказываю о том, что думаю… о том, что чувствую… Только там я живу!
Он помолчал, собирая мысли.
— То, что вы сделали ночью — он проигнорировал мой очередной эмоциональный всплеск — было самым умным и самым мужественным поступком, который можно было совершить в тот момент. Вы сохранили свою жизнь… и, возможно, — его взгляд с рассеянного преобразился в острый, профессиональный, — кое-что еще.
Огнев поднялся с уже знакомой, хищной грацией, осматривая комнату.
— Это там, — я протянула руку в сторону, указывая на прикроватную тумбу, — мой телефон лежал там!
Следователь достал из кармана своих штанов латексную перчатку, надевая ее так быстро, что я удивленно захлопала глазами, забывая о своей истерике, опустился на одно колено возле указанного мною места, аккуратно раздвигая пальцами густой ворс ковра. И замер… Его спина напряглась.
— Не двигайтесь, — напряженно прошептал он, заставляя меня забыть, как дышать.