Павел, отдышавшись, выпрямился, голос мужчины приобрёл бархатные, гостеприимные нотки. Виктор забыл про свою вечную дрожь и смотрел на новоприбывшую, как кролик на гипнотизировавшего его удава. Даже Софья, обычно сливающаяся с тенями, наблюдала из своего кресла с ленивым, отстранённым интересом.
Лена, именно так она назвалась, стала центром внимания, занимая все больше пространства, которое ей безоговорочно уступали. Её улыбка была лёгкой, с ободряющей искоркой в уголках глаз. Незнакомка слушала Павла, улыбалась и активно, с пониманием к ситуации кивала… Уверена, хозяин «Ворона урочища» куда больше бы был доволен, если бы в кадре о его терруарах рассказывал кто-нибудь вроде нее.
А затем дверь открылась, и вошёл Максим. Все в той же чёрной водолазке, с усталым сканирующим взглядом и намекающими на недовольства складками у рта.
И все бы ничего, но первой на его появление среагировала именно Елена. Её лицо озарилось лучезарной улыбкой пока она пересекала комнату быстрыми, лёгкими шагами, всем своим телом выражая радостное, нетерпеливое узнавание.
— Макс! — её голос зазвучал теплее, глубже, в нём появилась хрипловатая, интимная нотка.
И тогда она сделала это… Обняла его. Руки молодой женщины обвили шею следователя, её тело на миг прильнуло к его вечно напряжённой фигуре и поцеловала его в щёку настоящим, звонким, чуть влажным после дождя поцелуем.
— Я не выдержала, — слишком уж громко прошептала она. — Не могла больше сидеть и ждать.
Огнев, в свою очередь… даже не оттолкнул ее. Его рука поднялась и вальяжно легла на спину Елене, прямо между лопаток… жест, далекий от страсти, скорее владеющий. В его обычно каменном лице что-то дрогнуло — не улыбка, а скорее тень того, что могло быть облегчением или просто признанием её законного права на этот поцелуй.
— Лена, — произнёс он, и в этом одном слове прозвучало столько оттенков: усталость, и что-то ещё… привычка? Нежность? Мой мозг отчаянно пытался анализировать, и каждый возможный вариант отзывался холодной иглой под рёбрами.
Только сейчас осознала, что давно стою, вцепившись пальцами в толстую шерсть свитера. Внутри всё переворачивалось. Это не было похоже на ту зависть, которую я иногда испытывала к другим блогерам с большей аудиторией. Это было острее, примитивнее… чувство, от которого горло перехватывало, а в животе образовывался холодный, тяжёлый ком.
Я видела, как её длинные и изящные пальцы собственнически лежат на предплечье Максима, пока она что-то оживлённо рассказывает Павлу, видела лёгкий, довольный огонёк в её глазах, когда Огнев что-то коротко вставлял между делом.
Она была здесь для него. Знакомая, подруга… может, их связывало что-то большее?
Во мне поднялась волна такого острого, практически физического дискомфорта, что я едва не задрожала, чувствуя себя не просто лишней... Моя жизнь, мои переживания, моя робкая, зарождающаяся зависимость от этого мрачного человека — всё это вдруг показалось детской, жалкой пародией на это. На взрослую близость, на общее дело, на право прикоснуться без страха и объяснений.
«У меня никого нет». Мои же слова, перемешанные с рыданиями ранним утром, после ограбления, сейчас больно отрикошетили в изнывающую от боли душу. Он своими глазами видел эту пустоту. И теперь рядом с ним стояло её живое, дышащее, совершенное опровержение на возможность ответа этого мужчины на мое чувство.
Отвернувшись и почти бегом поднявшись к себе в комнату, я заперла дверь, прислонившись к ней лбом в попытке отдышаться. В груди бушевало нечто незнакомое, тёмное и горькое. Это не было недугом или депрессией. Это было что-то древнее и животное, что выжигало изнутри все логические доводы. И лишь через несколько долгих секунд, на фоне этого всепоглощающего жжения, в голове проступило четкое, беспощадное слово: ревность. Да. Вот оно. Та самая, о которой столько писали в романах и столько снимали в мелодрамах. Оказалось, в книгах врали. Она была не возвышенной мукой, а грязной, удушающей паникой, от которой сводило живот и хотелось кричать.
Я не могла усидеть в комнате. Меня, словно мазохиста, тянуло к ним — наблюдать, страдать, собирать доказательства собственной никчемности. Я стала тенью, призраком, который скользил по коридорам, ловя обрывки их разговоров, взглядов, случайных прикосновений. Ее рука на его рукаве. Его низкий голос, обращенный к ней. Их общий смех, от которого у меня в животе все сжималось в ледяной ком. Каждая такая деталь была иглой, которую я добровольно в себя вонзала, пытаясь понять, где заканчивается их игра и начинается та самая, неподдельная близость, на которую у меня, в отличии от нее, не было и никогда не будет прав.