Огнев стоял на пороге со стаканом воды в руке. Его лицо являло собой нечитаемую маску профессиональной сдержанности, готовности выслушать отчёт глупой девчонки или успокоить очередной приступ страха. Возможно, он даже хотел объясниться насчёт Лены, сказать что-то о её роли в этом странном спектакле.
Но когда наши взгляды переклись я заметила, как в его глазах, этих всегда анализирующих, сканирующих серых глубинах, мелькнуло нечто новое. Не раздражение, не усталость. Тревога. Быстрая, острая, как вспышка. Он видел меня плачущей, истеричной, решительной, напуганной. Но таким — абсолютно спокойным, с глазами, в которых погасли все огни, с лицом, с которого словно стёрли все живые эмоции, оставив только бледную, отстранённую маску, — таким он меня не видел никогда.
Мы смотрели друг на друга в тяжёлой, звенящей тишине. Он открыл рот, чтобы что-то сказать. Объяснить. Возможно, даже назвать меня по имени — просто «Алиса», без иронии.
Я не дала ему шанса. Медленно, не сводя с него этого нового, ледяного взгляда, я протянула руку и взяла стакан из его пальцев. Наши кожи не коснулись. Затем я сделала маленький шаг назад и, не произнеся ни звука, плавно и бесшумно закрыла дверь прямо перед ним.
Щелчок замка прозвучал в тишине коридора как выстрел.
Я прислонилась спиной к дереву, чувствуя, как холод от стекла проникает в ладонь. Внутри не было бури. Была тишина. Та самая тишина, что наступает после катастрофы, когда уже нечего терять.
Снаружи не послышалось ни звука. Ни уходящих шагов, ни вздоха, ни ворчания. Только давящая тишина.
Он стоял там. По ту сторону двери. И впервые я чувствовала не свою зависимость от него, а странную, горькую власть. Власть того, кто больше ничего не ждёт. Кто увидел своё место в чужой игре и принял его — не с протестом, а с холодным пониманием.
Я поставила стакан на тумбочку и легла в кровать, повернувшись к стене, за которой, возможно, он всё ещё стоял, пытаясь осмыслить, что только что произошло. Страх не пришёл. Потому что самое страшное — это осознание, что твоё зарождающееся чувство оказалось всего лишь фоном, помехой, нелепым эпизодом в чужом, серьёзном сценарии. И с этим осознанием можно было только смириться и окончательно окаменеть.