Пальцы сами потянулись к броши на блузке. Я поправила ее, направляя скрытый объектив на большую граненую хрустальную вазу, стоявшую на полке. В ее искаженных гранях, как в кривом зеркале, отражались две фигуры: Воронов, ссутулившийся, с лицом, искаженным бешенством, и Белов, бледный, с глазами, горящими холодной злобой.
«Боже, это чистый хайп!» — пронеслось в голове первой, рефлекторной мыслью. Но следом, холодной волной, накатило другое чувство — животный страх. Эти люди не играли на камеру. Их злость была настоящей, а значит… если они меня сейчас заметят мне, кажется, несдобровать.
Сердце всё еще бешено колотилось, когда я, стараясь ступать бесшумно, поспешила назад к группе. Павел Воронов вернулся к нам через минуту — улыбающийся, спокойный, с тем же бархатным голосом. Но теперь-то я видела. Видела, как натянуты уголки его губ, и крошечную каплю пота на виске, которую он не успел стереть… Но больше всего пугали его глаза… в которых плавала холодная тень чистейшей ярости.
Вечером, прямо перед приветственным ужином, где все мы собрались бы за одним столом, растянувшись на гигантской кровати под кроваво-красным балдахином, я закрыла глаза, прокручивая кадры дня, как киноленту. Эти люди... каждый из них являлся яркой многослойной личностью, как и те вина, что хранились в погребах «Воронова убежища». Мне все еще было неведомо, какой именно сюжет сложится из этого вихря впечатлений, но кожей чувствовала — он будет обжигающе звездным. Я лежала и ухмылялась в полумрак, и по спине бежали мурашки предвкушения.
Это был не просто проект. Это была находка года.
Глава 3.
Ну что за вечер! Представьте: длинный стол из какого-то немыслимо старого дерева, отполированный до зеркального блеска. На нём – канделябры, как из готических фильмов, с настоящими, живыми свечами. Они потрескивают, отбрасывают тревожные тени на лица присутствующих, превращая аристократические черты в жуткие гримасы. Воздух густой, сладкий до тошноты – пахнет жасмином и заставляющим голову кружиться винным ароматом. И каждое блюдо – такой молекулярный шедевр, что перед приемом пищи я сделала десяток сторис с хештегом #едакакискусство. Но атмосфера за столом была такой напряженной, что есть не хотелось вообще. Я сидела, зажатая между двумя мужчинами, в чьих психических отклонениях на данный момент практически и не сомневалась, и чувствовала себя на съемочной площадке триллера, где все актеры заочно люто ненавидят друг друга.
Справа – Виктор. Мой личный сомелье-кошмар. Он уже к третьему блюду был красен отнюдь не от волнения, как показалось начале. А его плоские шуточки, над которыми не то что смеяться, плакать хотелось заставляли задуматься, а правда ли он вино дегустировал, а вдыхал пары клея?
– Алиса, ты чувствуешь? Этот оттенок? – липкие пальцы сомелье, нервно барабанили по ножке МОЕГО бокала. – Это не просто танин… это… это крик земли! Земля, понимаешь?! Земля просит пощады у неба!
Я вежливо кивала, делая очередной глоток после формальной процедуры аэрации. Именно так, по словам Виктора, я могла помочь жидкости контактировать с воздухом и, соответственно, раскрыть незабываемый аромат напитка. Вино – бомба, конечно. Но бормотание «сомелье» сливалось с треском свечей в один сплошной белый шум, жутко раздражая. А его глаза… Боже, его глаза бегали по столу, цепляясь то за Павла, то за Софью. И в них читался не восторг, а чистый, животный страх. Он был как загнанный зверек, который знает, что живым отсюда не выбраться.
И если Виктор являлся «пряником» в этой ситуации, пытаясь вовлечь в разговор приглашенных, то «хлыстом» в этой ситуации был Артем Белов, сидевший слева от меня. Он отхлебнул своего «Пино-Нуара», небрежно обвел оценивающим взглядом всех присутствующих и, кажется, выбрал жертву на вечер.
– Знаешь, в чем твоя главная ошибка, Соня? – начал он, откинувшись на тканевую обивку стула. – Ты не умеешь проигрывать! Один провал – и все, твоя кисть обломилась вместе с твоим вдохновением и решимостью. Настоящие художники… они, как выдержанный херес, стареют с достоинством. А ты просто скисла. Превратилась в – он покрутил бокал с остатками пряного напитка, наблюдая за ним через свет – жмых, оставшийся после отжима.
Софья, сидевшая напротив, даже не дернулась. Но я увидела, как ее пальцы – длинные, тонкие, с въевшейся в ногти краской – впились в скатерть с такой силой, что костяшки побелели. Художница смотрела в тарелку, но видела, возможно, ту самую разгромную статью о самой провальной в карьере выставке. А я эту статью, между прочим, нашла перед ужином, когда вбила в поиск: «Софья Ильина провал выставка».