– Сейчас же вернись! – Крикнул Каин, но мальчик уже успел убежать и исчезнуть в тени.
– Да. Не умею я общаться с детьми, – заметил он и, взглянув на Каина-младшего, добавил. – А ты случайно не знаешь, как дверь открыть?
– Нет… – Произнес мальчик с чувством вины.
– Я не понимаю, как же ты не видишь этого замка? – Спросил Карл.
– Так замок же не для меня предназначен, – ответил Каин. – Он препятствует лишь твоему сознанию. Для меня дверь и вовсе открыта, и нет никакой преграды.
– Как нет? Так что же ты тут стоишь?! Я слышу, как за дверью мотор рычит, мы же в любой момент сгорим заживо! – Взволнованно произнес Карл.
– Да я-то давно мог выбраться, – ответил Каин. – Но вот загвоздка: очнусь я в этом грузовике, а дверь-то закрыта. Ты лежишь без сознания вдали от машины, и ключи где-то у тебя в кармане. Я просто сгорю заживо с остальными заключенными. Тут хоть время почти стоит на месте, а когда я очнусь, все очень быстро произойдет.
– Черт, прости, я не подумал... – Признался Карл.
– Твой напарник мертв, так что прости за прагматизм, но вся надежда на тебя, – Каин приложил ладонь к двери и спросил. – Может, ты еще что-нибудь видишь кроме замка?
– Да! – Взбодрился Карл. – На двери есть надпись. Какая-то формула.
– Наверняка ее надо решить. А там и ответ!
– Я тоже так подумал. Попробовать стоит, – согласился Карл.
– Прочти-ка формулу, я попробую помочь. Вряд ли мое подсознание умнее меня. Что знает оно, то наверняка знаю и я, – улыбнулся Каин.
Карл начал диктовать, а Каин выцарапывал на стене:
10х/2
10х/2 + 2х
10х/2 + х
10х – х
10х – 2х
– Ненавижу алгебру… – Проворчал Каин-младший, рассматривая записи.
– Весь в меня. – согласился Каин и похлопал мальчика по плечу.
– Так вы не знаете, как это решить? – Обеспокоенно спросил Карл.
– Ненавидеть не значит не знать, – ответил Каин. – Я рос в Советском Союзе, и хотел я того или нет, но ненавистная математичка вдолбила в меня эту математику на всю жизнь, как татуировку на грудь.
– Мне кажется, я догадываюсь, как решить задачу, – объявил Каин-младший, разглядывая символы на стене. Он что-то неразборчиво бормотал себе под нос, иногда замирал, прикусив указательный палец и погрузившись куда-то внутрь себя, затем, легко цокая языком, словно его настигла икота, вновь возвращался к исследованию формулы.
– Ну и славно, потому что у меня нет ни малейшего понятия, – признался Каин.
Карл тем временем оглядел поле боя. Изувеченные тела молодых солдат были разбросаны. Пятна крови расписали глянцевый мрамор как краски холст экспрессиониста. Карлу ни раз приходилось участвовать в зачистках вражеских деревень, но, к сожалению, враги смешивались с гражданскими. В итоге в горе трупов между телами солдат попадались тела женщин и детей, они лежали с беззвучно раскрытыми ртами и пустым взглядом широко открытых глаз. Такой же взгляд был сейчас и у этих мертвых юнцов. Конечно, Карл понимал, что они собирались его убить, но ему все равно было их жаль. Тогда, на войне, его разум каким-то образом блокировал реальность, и вместо детей он просто представлял кукол и манекенов, лишь бы не думать о реальном масштабе этого месива. Но теперь осознание содеянного на войне вернулось к нему, нахлынув мощной волной, и под тяжестью душевного груза он обессиленно опустился на колени.
– Ты что? Что стряслось?! – Забеспокоился Каин и поспешил поднять Карла на ноги.
– Я виноват в их смерти… – Прошептал Карл.
– Да ты чего?! Это всего лишь плод нашего воображения. Этих солдат не существует, их нет, – успокаивал Каин. Но тот схватился за голову и заревел:
– Эта война! Нас послали на нее под предлогом великого дела и спасения империи! Да нафиг она им сдалась?! Как можно посылать детей на войну, и ожидать, что они вернутся людьми – достойными членами общества? Да они украли нашу молодость за какой-то клочок территории! Разве можно оправдать убийство? Они наделили подростков, совсем недавно закончивших школу, невероятной силой: выбирать, кому жить, а кому умереть. Они превратили нас в богов, но людишкам не свойственно быть богами. А потом они вернули нас на землю, лишив этих привилегий, и сказали – вот, живите себе мирно и никого не убивайте, это уже незаконно. А ведь это все, что мы умели, мы знали, что важно: есть жизнь и есть смерть. Черное и белое. А тут, на гражданке, появились какие-то дополнительные, лишние оттенки, в которых не было смысла. И мы не умели рисовать этими новыми красками, они были нам ни к чему, ведь мы решали вопросы жизни и смерти, а теперь решаем, какие хлопья купить на завтрак. За это мы боролись?! За свободу выбора чертовых хлопьев?! Они украли мою человечность и мой рассудок, как же я мог жить после такого? Ответь мне!