Сэлмен наклонился к изуродованному мужчине – и внезапно какая-то мощная сила притянула его к нему, как магнитом. Ему в сознание хлынули воспоминания мужчины: Сэлмен почувствовал, будто поднимается вверх на американских горках и, достигнув пика, стремительно катится вниз по крутому склону, и спуск не прекращается – и вспоминая все летят в него мощным потоком.
09
Это был обаятельный парень, который возвращался домой с шумной вечеринки. В безлюдном переулке кто-то напал на него сзади и воткнул в шею шприц. Он пытался сопротивляться, но тело его онемело, в глазах появились черные пятна, и он мешком рухнул на асфальт вниз лицом.
Очнувшись, он услышал песню из кинофильма «Джинджер и Фред» – «Щекой к щеке». От легкого помутнения в глазах он еще не мог понять, где находится. Слепящий свет не позволял разглядеть того, кто стоял перед ним. Наконец, прищурившись, он разглядел человека в медицинской маске.
– Что вы делаете?! – Хотел спросить юноша, но не мог пошевелить онемевшим языком. Своего тела он также не чувствовал и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой – он был полностью парализован. Но зато видел все, что происходит, ощущал запах йода, чувствовал леденящий холод и понимал, что он голый лежит на металлическом столе. Его голова была чуть приподнята, и он мог наблюдать, как человек в маске поднес тонкую операционную пилу к его ноге – и начал пилить. Нестерпимая боль пронзила все тело и адским колоколом зазвенела в голове, взрывая затылок, а из ноги кровь во все стороны брызгала кровь.
Человек в маске сосредоточенно отрезал ногу, а затем стал методично вживлять в открытую рану металлические прутья, прикручивая их винтами.
В эти минуты юноша мог чувствовать лишь непередаваемую, бесконечную боль, так как все время находился в сознании, ни на мгновение не упав в обморок. Он молился о смерти, которая прекратила бы ужасные пытки, но боль длилась и длилась, вечно, не желая прекращаться. А на фоне все играла и играла пластинка с песней «Щекой к щеке».
10
– Что, черт возьми, это было?! – подумал Сэлмен.
Он будто прожил эти воспоминания и на какой-то момент сам оказался тем самым юношей. Взглянув в лицо мужчине, Сэлмен понял, что это и есть тот юноша, хоть его лицо, испещренное шрамами, изменилось до неузнаваемости.
Сэлмен чувствовал его боль и знал, что он до сих пор неимоверно страдает. Возможно, единственное, что поддерживало в нем жизнь, был тот странный аппарат, вживленный в позвоночник, куда через длинные трубочки поступали какие-то вещества.
На этот раз Сэлмен решил стать тем самым ангелом смерти и вырвал трубки из его гниющего позвоночника. Он смотрел в глаза умирающего мужчины и ощущал, с выплеском густых веществ из отверстий в спине из того уходит жизнь. На последнем издыхании он прошептал Сэлмену: «Спасибо», – и замер с открытыми глазами.
Сэлмен решил не зацикливаться и даже не придавать значения произошедшему, так как знал, что, лишь погасив эмоции, можно жить дальше с чистой совестью, ему часто приходилось подавлять в себе сентиментальность на войне. Вытерев руку о штаны, он встал и пошел дальше.
Внезапно ковер пришел в движение и поехал вперед, как эскалатор. Сэлмен не как не был готов к этому и, не удержавшись, упал на спину.
– Опять? Что за черт?! – Недовольно проворчал Сэлмен, получив легкое сотрясение и ощутив во рту вкус крови от удара в затылок.
Он посмотрел наверх – лампы на потолке ритмично двигались назад. Сэлмен решил расслабиться и позволить ковру везти его дальше, так как все равно ему было по пути, да и боль уже совсем его измучила. И тут ковер резко остановился, что Сэлмен по инерции протащился по нему, натирая себе спину и чувствуя, как горит и саднит кожа.
Он поднялся. Футболка прилипла к окровавленной спине. Перед ним была винтовая лестница, и он решил по ней подняться, так как в прошлый раз, когда он по ней спустился, это не привело ни к чему хорошему.
Поднимаясь по ступенькам, Сэлмен вернулся к своим воспоминаниям. Энн… Да… Это точно была Энн. Моя дорогая жена… Но что с ней случилось? Где она?!
– Ты и правда не помнишь?
– Нет… Но я точно помню, что любил ее. Каждый раз, когда я думаю о ней, вся боль в моем израненном теле утихает.
– Не знаю, как ты, но у меня просто на нее встает. Она была лакомым кусочком. Какая же все-таки у нее была шикарная попка.