– Перестань! – Остановила его Энн, прикрыв ему рот мраморной рукой. – Почему ты стонешь, словно тебе больно?!
Сэлмен чуть не поперхнулся от ее слов.
– Так, наверное, от того, что мне и в самом то деле трындец как больно! – Недовольно запыхтел он.
– Как же ты не понимаешь, что ты ничего не покалечил,– сказала она.
– Наверное, ты слепа. Ты только посмотри на мою ногу! – Злобно бросил Сэлмен, указав на лодыжку. И очень удивился, осознав, что указывает той самой рукой, которая недавно вышла из плечевого сустава – теперь она была в полном порядке, так же, как и нога.
– Черт возьми! Что это за хрень?! – В недоумении воскликнул Сэлмен, затрепыхавшись в объятиях статуи, словно его поджаривали на углях. Вместе с тем он с радостью почувствовал, как вся боль из тела испарилась, словно ее никогда и не было. – Что, черт возьми, это все значит?!
– Это значит, – ответила Энн, поцеловав его в лоб, – что все это происходит только в твоей голове…
Она поцеловала его в губы, несмотря на холодный мрамор, Сэлмен почувствовал, что от них исходит тепло, проникающее прямо в душу. И в эту секунду она неожиданно сбросила его на землю, – но Сэлмен не почувствовал удара. Вместо этого он погрузился в шелковистую траву и начал утопать в ней, как в пуховом одеяле. Он пытался хоть за что-то зацепиться, но чем больше сопротивлялся, тем глубже его засасывало в бездну.
Вскоре образовался длинный туннель, как раз под размер его тела, в конце которого можно было разглядеть частичку звездного неба и белое мраморное лицо Энн, сияющее при лунном свете. Она смотрела на него с загадочным выражением, словно чего-то ждала от него, но он никак не мог понять, чего. На миг ему показалось, что в ее мраморных глазах мелькнул голубой свет, но отверстие туннеля тут же замкнулось, и Сэлмен погрузился во тьму.
Пищание электроприборов и всплывающие вслед за ним обрывки воспоминаний прорезали тьму словно острый нож.
Он вспомнил, где он находится. Это была родильная палата.
03
На этот раз я полностью осознавал, что это были мои, давно забытые воспоминания.
Первые лучи солнца проникли в палату сквозь широкое окно. Меж ними резвилась светло-розовая занавеска. Свежий весенний воздух буквально взорвал душное пространство, где туда-сюда сновали медсестры, выкрикивая фразы, которые я никак не мог распознать, так как мысли мои были совсем в другом месте, и все вокруг меня казалось минорным, абсолютно ничтожным и совершенно не имеющим никакого смысла.
Я приблизился к кровати в центре комнаты. На ней лежала моя беременная жена. Конечно! Она рожает. Я поспешил на ее зов и крепко взял ее за руку. Лицо ее было мокрым от пота и красным, как помидор. Она смотрела на меня с выражением, полным боли и паники.
– Все будет хорошо, – успокаивал я ее, поглаживая по руке. – У тебя все получится.
Она мне не ответила, а лишь продолжала кричать.
– Тужься! Тужься! – Послышались крики медсестры.
Энн все тужилась. Вдруг оттуда, из глубины показалась макушка. Сердце мое от неописуемого волнения чуть не вырвалось из грудной клетки.
– Давай, осталось еще немного! – Взволнованно произнес я.
– Уже видна голова, – сообщил врач, к сожалению, опередив меня со столь прекрасной новостью.
И вот уже вышла голова, а за ней и все маленькое тело этого хрупкого существа. Оно было все в крови и какой-то слизи, поначалу было тяжело воспринимать его как нечто человеческое, такое оно было смятое и противное.
Пока я так думал, ребенок уже вовсю кричал и не думал останавливаться. Кричит, значит живой, с облегчением подумал я.
Я смутно расслышал, как врач предложил мне отрезать пуповину, и я сделал это в каком-то полусне, по инерции.
Энн была абсолютно измождена, словно из нее высосали все ее сияние, не оставив ничего живого. Вместо нее на кровати лежала опустошенная бледная кукла.
В какой-то момент я почувствовал себя посреди поле боя, и меня контузит от мощной волны снаряда. Но все эти мысли рассеялись в прах, как только к Энн поднесли нашу кроху. Она была уже чиста и сияла теплом, теперь это был уже очень милый ребенок, девочка. Энн, увидев ее, так же засияла счастьем и вновь ожила. Я тоже ожил – и теперь любил не одного, а целых двух людей на этом свете.
Энн держала нашу дочь, укутанную в пеленки, и с гордостью показывала ее мне. Я хотел дотронуться до ее крошечной ручки – а она вдруг сжала ей мой палец. В этот момент я понял, что теперь должен посвятить всю свою жизнь, чтобы защищать это невинное беспомощное существо, и все мои стремления к карьере, к успеху или чему-либо другому заняли ничтожные места позади новой, главной цели: сделать все ради нее. Ради этого ангела.