Я отец. Это новое странное чувство абсолютной и безвозмездной ответственности можно ощутить лишь став отцом.
– Эмили… – Вдруг произнесла Энн. – Назовем ее в честь твоей бабушки. Эмили.
– Да, – ответил я, поцеловав Энн в лоб. – Прекрасное имя.
Ее лицо было наполнено счастьем, это заражало меня – я улыбался, как идиот.
Эмили росла так быстро, что я и не замечал, как летит время. Первые шаги. Первое слово: «Мама». Первый рисунок. Столько всего первого, что и не сосчитать.
И вот ей уже десять лет. Пожалуй, лишь здесь судьба решила замедлить время, заставив его ползти, будто к нему привязали пятитонный якорь. Девочка стала часто просыпаться по ночам от диких головных болей. Из-за гнилой медицинской системы врачи не сразу обнаружили, что у Эмили – злокачественная опухоль мозга.
Поначалу химиотерапия давала ей надежду. Но опухоль вернулась, и все шансы на выздоровление разбились, как вдребезги разбилось и мое сердце. Жизнь моя застряла меж острыми зубами тьмы, все вокруг стало серым и бессмысленным, у еды был вкус пепла, а любая музыка вызывала приступ тошноты.
Ее боль все усиливались, и я не мог смотреть, как она умирает, загнивая в больнице, поэтому и решил забрать ее домой и сам за ней ухаживать.
Я бросил работу и каждый свой миг посвятил ей. Мне удалось раздобыть достаточно морфина, казалось, что боль должна исчезнуть, но нет, этого не произошло. В какой-то момент морфин совсем перестал помогать.
Иногда я чувствовал, что страдаю даже больше, чем она. И, конечно, я не горжусь этим, но мне часто приходила мысль о том, чтобы бог поскорее забрал ее у меня.
Я часто просыпался от ее криков, иногда даже не спал ночи напролет. Эмили часто бредила, бывало, даже меня не узнавала. Выкрикивала всякую бессмыслицу, материлась на меня и на мать. Я даже не представляю, откуда она знала такие словечки. Ей же было всего лишь одиннадцать, черт побери – одиннадцать!
– Ну и сукин же ты сын, боженька. Если уж взялся за работу, так хоть имей совесть закончить ее! Тварь ты такая. Хватит уже играть с ней, будто она какая-то дешевая кукла! Или мы все для тебя куклы в твоей тупой и бессмысленной игре?! Ведь она тоже хочет жить и наслаждаться детством… За что?!...
Неважно, сколько смертей и мук человеческих я повидал на войне, к страданию собственной дочери меня ничто не могло подготовить. Я сидел у ее кровати и от безысходности ревел, как ребенок. Сердце мое больше не хотело биться, но насильно продолжало мучить меня острой болью.
Из горы упаковок от лекарств взгляд мой выцепил один медикамент – морфий. Ведь если ей он больше не помогает, то, возможно, поможет мне. Это было идеальным решением. Вся моя боль и страдания исчезли в один миг. Этот волшебный препарат стал моим кислородом в океане слез. А вместе с болью пропали и все остальные чувства. Я потерял чувство времени. Память словно разорвалась на хаотичные клочки: то я сидел рядом с дочерью, то вдруг стоял в душе, смывая с себя мыло. Я не помнил, как я появлялся и где, иногда за рулем, иногда в магазине за покупками, все смешалось в сплошную кашу.
Энн была не глупа и достаточно быстро сообразила, что со мной происходит, но почему-то скрывала свои догадки и никогда не обсуждала этой темы.
Как-то, наблюдая за темными тучами за окном, я увидел, как к дому подъехал черный линкольн. Это был Дрэйк. Несмотря на то, что приехал он без предупреждения, я отчасти был даже рад его прибытию. Ведь я ничего не слышал о нем уже несколько лет. После службы мы, конечно, пытались сохранить связь, но, вернувшись в мирную жизнь, наверное, подсознательно стремились избавиться от всего, что могло напомнить нам о той проклятой войне. Теперь же, когда моя жизнь снова превратилась в сплошное поле боя, я нуждался в таком друге как Дрейк, который бы мог понять, что такое настоящий ад на земле.
Я достал из шкафа хороший виски и два бокала. Услышав стук в дверь, уже приготовился встать, но Энн опередила меня, будто ожидала его приезда. Сидя в комнате, я ждал, пока они о чем-то говорили за дверью, хотя и не мог разобрать, о чем. Наверное, о чем-то обыденном. Не дождавшись старого друга, я успел глотнуть немного виски, чтобы промочить горло. Наконец раздался стук в дверь. Я, сидя за столом, крикнул:
– Да! Открыто!
Дрейк вошел. Я уже и забыл, как хорош собой он был, побритый и причесанный, не то что я сейчас, наверняка выгляжу, как леший в берлоге.
– Привет, дружище! – Он пытался улыбнуться и в то же время хотел спрятать любой намек на радость в своих глазах.