— Доброе утро, — кивнула Вера, поднялась на ноги и двинулась в сторону гостьи.
— Вы, верно, Вера? — скороговоркой выпалила та, почти ласково, подходя ближе к ограде. — А я Марина. По соседству тут живу с отцом, — она махнула рукой в сторону дома у пруда, как раз того, где вчера загорелся свет, когда Вера приехала. — Мы с Пелагеей знакомы были.
— Очень приятно, — откликнулась Вера, а потом нахмурилась. — С Пелагеей?
— Ну, с Петькиной матерью, — пояснила Марина, не прекращая улыбаться.
Вера присмотрелась — улыбка у Марины была не натянутая, не дежурная — настоящая. Может, слишком уж широкая в контексте их знакомства, но вовсе не враждебная. Просто... Какая-то небрежная, как у людей, которые говорят с лёгкостью и слушают через раз.
С такого расстояния Вера увидела, что волосы у Марины мокрые. Видимо, её взгляд от собеседницы не укрылся, и соседка пояснила, рассмеявшись:
— Плаваю я по утрам. Жара такая стоит, что вода утром — парное молоко. Захотите — тоже приходите. А можно, кстати, на «ты»? Мы тут так привыкли, по-свойски. Только к старикам на «вы».
Проговорила она это быстро, одним дыханием, будто боялась, что её перебьют. Складывалось впечатление, что всё это она повторяла уже сотню раз, и даже не помнила, где заканчивалась привычка, а где начиналась искренность.
— Можно, конечно, — Вера улыбнулась в ответ.
— Класс! Если чего надо, спрашивай. Село у нас… Самобытное, как нынче говорят. Свои порядки.
— Спасибо. А вода?..
— Колодец вон — за следующим домом. Только не в полдень, ладно? У нас так принято, — Марина выжидающе посмотрела на Веру.
Глаза у неё были странного цвета — то ли серые, то ли болотные, с мутноватым переливом, в котором пряталось что-то, не раскрытое до конца. И взгляд у Марины был долгий, цепкий, в нём не было явного вызова, но и тепла — тоже.
— А что случается в полдень? — машинально уточнила Вера.
— Ничего. Просто не принято, — ответила Марина, и тут же, словно для отвода глаз, хихикнула. — Если приснился кто — не рассказывай. А то не сбудется ещё.
Спустя ещё минуту ни к чему не обязывающего разговора Марина повернулась и пошла прочь. Шла она ровно, без лишних движений, без спешки, без оглядки, словно всё, что оставалось позади, потеряло к ней всякое отношение. Вера проводила её взглядом, невольно отмечая, что в этих шагах есть странная лёгкость — казалось, ступни Марины едва касаются земли.
Вера вернулась к своему крыльцу. Шерлок, провожая Марину взглядом, зарычал — тихо, почти на выдохе. Потом коротко фыркнул, с раздражением дёрнул хвостом и, оттолкнувшись задними лапами, побежал в дом. Ничего, впрочем, удивительного в этом не было — он вообще людей не любил. Почти всех. Были редкие исключения, но их он выбирал сам — и, как правило, сразу и навсегда.
Когда Дима первый раз пришёл к ней домой, Вера принялась объяснять, мол, кот нелюдимый, не обижайся, что гладить не разрешит. Он сейчас вообще под диван залезет и не выйдет, пока ты тут. А когда она вернулась из кухни с чашками — Шерлок уже сидел у Димы на коленях и мурлыкал, жмурясь от удовольствия.
— Сам пришёл, прикинь? — довольно улыбался Дима, почёсывая кота за ухом.
— Предатель, — с трудом сдерживая удивление, отозвалась тогда Вера.
Вот и было у Шерлока всего два важных человека — она и Дима. Две тихих, непререкаемых любви. А остальные — так, пришельцы незваные.
Колодец оказался не сразу за следующим домом, как говорила Марина, а чуть в стороне, за заросшей тропинкой. Возле него стояло ведро: проржавевшее, с облупившейся ручкой, но целое.
Вера взялась за цепь. Руки обожгло — металл был холодный и чуть липкий. Когда-то в детстве она видела, как набирают воду из колодца настоящие деревенские жители. Они не спускают ведро медленно, крутя лебёдку, а поворачивают рычаг ровно один раз, чтобы ведро полетело вниз под тяжестью собственного веса, и одной рукой придерживают перекладину, с которой, с громыханием разматываясь, слетает цепь, давая ведру добраться до глади воды.
Так она и сделала. Получилось, конечно, паршиво — ладонь неприятно натёрло поверхностью крутящейся деревяшки, да и с первого раза отправить ведро в свободный полёт не вышло. Впрочем, ожидаемо. Вера всегда была белоручкой — бабушка так говорила, да и сама Вера в этом нисколько не сомневалась. Она была из тех, что скорее закажет уборку и готовую еду, чем будет заниматься домашними делами сама. А в деревне вообще никогда не жила — кроме времён глубокого детства, когда список требований к тебе совсем не длинный: вкусно есть, валяться в тени вишни с книжкой, да и иногда дёргать сорняки на бабушкиных грядках, приподнятых над тропинками, как маленькие гробики.