Но испуг тут же рассеялся — с крыши донёсся стук, и Вера вспомнила, что Пётр собирался чинить крышу в её доме — такой был уговор. Она толкнула калитку, поставила ведро у крыльца и только собралась подняться по ступенькам, как услышала за спиной шорох.
— Не пугайся, — сказал Пётр. Он опирался о забор, курил и щурился, глядя против света. — Я думал, ты в доме.
У его ног стоял чемоданчик, вид у которого был такой, будто он уже не первый год сопровождал Петра в поездках и пережил и дожди, и пыльные дороги. Сам Пётр был одет в то, что называется «не жалко» — стандартный костюм любого деревенского обывателя, готовящегося заниматься работой, сопряжённой с риском испачкаться.
Вера указала на крышу:
— А я думала, ты там. Стук был.
Пётр медленно перевёл взгляд к ветвям яблони и несколько секунд молчал, но потом, словно решив не придавать этому значения, пожал плечами и отвёл глаза:
— Может, ветер. Или птица какая. Но сейчас полезу, вон инструменты. Крышу ж обещал залатать.
Вера шагнула внутрь дома, стараясь показать, что ничего странного не замечает, и не было сейчас этого неожиданно закончившегося разговора с Мартой. Шерлок сидел у входа в спальню с выпученными глазами, устремлёнными в потолок, и даже не шелохнулся, когда хозяйка вошла в комнату.
— Ты чего? — спросила Вера.
Кот отступил, почти прижимаясь к полу. Его уши легли назад, и из горла вырвалось низкое, сердитое шипение, в котором слышалось не столько предупреждение, сколько откровенное неприятие. Вера на миг застыла, всматриваясь туда же, куда был направлен взгляд Шерлока, а потом фыркнула — скорее для себя, чем для него, отгоняя лишние мысли:
— Мыши? Только этого не хватало.
Вера взяла со стола тетрадь, приготовленную для Петра, и вернулась к входу в дом — неторопливо, почти машинально, но с тем внутренним напряжением, которое мешало просто промолчать. В пальцах тетрадь казалась шероховатой и чуть тёплой, как будто успела вобрать в себя утреннее тепло кухни.
— Ты чего не заходишь? — спросила она, останавливаясь на верхней ступеньке крыльца.
Пётр выдохнул дым — медленно, с задержкой, выпуская из себя не только табачный чад, но и что-то, застрявшее глубоко внутри, — и негромко сказал, не глядя на Веру, а обращаясь куда-то в сторону:
— Я туда больше не вхожу.
Надо было, пожалуй, промолчать, сглотнуть реплику и позволить ей утонуть где-то в глубине, не поднимая волн. Но слова уже теснились на языке, а вместе с ними — недовольство, поднимающееся клубами из недр души. Оно распирало изнутри, искало выход, не позволяя ни выдохнуть спокойно, ни остаться в стороне, пока Пётр между делом перечёркивал правду молчанием.
— Из-за неё? — спросила Вера холодно.
— Из-за кого? — Пётр глянул на неё резко.
— Из-за Пелагеи, — возникла напряжённая пауза. — Ты же знал, что она не просто умерла, — продолжила Вера, подходя ближе. — Знал, что ушла в лес. Почему вы со Светланой мне не сказали?
Пётр сжал сигарету в пальцах так, что у него побелели костяшки. Лицо его потемнело, стало жёстким, неподвижным, и в этом выражении читалось не столько раздражение, сколько усилие — не сказать лишнего:
— Света решила, не надо. Дом нормальный, мол. Живой.
— Живой? — переспросила Вера.
— В смысле — не гнилой. Крепкий, — Пётр стряхнул пепел с сигареты. — А тебе и так тяжело было. Мы подумали — ну, зачем?
Слово «тяжело» резануло слух. С чего бы это ей было тяжело? Откуда он это взял? Вера хотела было спросить, но были темы поважнее, и, если выбирать, лучше уж было держаться за них, пока разговор не ускользнул в сторону:
— Значит, это всё, что вы решили мне не рассказывать? Что она ушла? — Вера прищурилась. — И что её потом нашли?
Пётр медлил. Он чуть переместил вес с ноги на ногу, затянулся, выпустил дым в сторону, словно надеялся, что вместе с ним улетучится и необходимость говорить:
— Нашли, — всё же подтвердил он с тихим выдохом. — Уже весной. В лесу, на опушке. Просто лежала, — он поднял глаза. — Не хотели мы тебя пугать. Ты не местная, городская. А тут... Ну, тут свои порядки.
— Какие?
Пётр пожал плечами. В нём не было ни равнодушия, ни легкомыслия — скорее утомлённое, почти обречённое признание, что он расскажет, но объяснять не станет:
— Не брать воду из колодца в полдень. Не оставлять хлеб открытым. Когда колокол звонит — не выходить на улицу…
Пётр ещё что-то говорил, но Вера смотрела на него, уже не слушая, а ища в его лице… Бог весть, что: страх, безумие, иронию? Создавалось впечатление, что все, кто встретился ей в этом селе за утро, говорили с ней на каком-то своём языке, заранее сговорившись разыграть новенькую, проверяя, как долго она продержится, прежде чем поддастся общей странности.