— Нет, — сухо ответила Вера, не задумываясь. — Я никуда не пойду. Это мой дом.
Слово «мой» она даже выделила. Пётр замялся, но всё-таки кивнул:
— Тогда хотя бы не выходи. Что бы ни случилось. Ни шагу. Поняла?
— Поняла, — устало прикрыла глаза Вера.
— Я приду утром, — сказал Пётр перед уходом.
Когда его шаги на улице стихли, Вера постояла, прислушиваясь. Капкан — это хорошо? Или ужасно? Она не знала. Это всё равно что поставить мышеловку в комнате, где ты одна, и надеяться, что мышь — не ты.
Она прошлась по дому, как в бреду. Бездумно переложила вещи в шкафу, пересчитала посуду, несколько раз проверила окна. Потом всё же полезла на полку за своими документами — на всякий случай: поискать письма Пелагеи, как думала раньше. Ничего не нашла. Тетрадь по-прежнему лежала на столе: пустая, открытая на первой странице.
Из головы всё не шла Пелагея — женщина, ушедшая в лес и не вернувшаяся оттуда. И глаза Петра, когда Вера об этом упомянула. Что за истории помнили эти стены, окружающие теперь Веру? Что бы они могли рассказать, если бы могли говорить?
Было так тихо, что хотелось закричать, запеть, засвистеть — лишь бы разрезать этот непроницаемый купол, опускающийся на село вместе с вечером. Была бы она не одна… Был бы тут Дима. Она хотела что-то вспомнить о нём, но воспоминания снова юркнули куда-то поглубже, не дав на себе сфокусироваться.
Ближе к ночи она попыталась включить радио — в ответ был только шелест. Интернет не ловил. Мобильная сеть мигала, будто перебирала варианты, где она и с кем. Странно, Света ведь так нахваливала здешнюю связь. И тут слукавила, получается.
Не в силах сидеть без дела, Вера выглянула в окно, выходящее во двор. На улице всё было без изменений — за исключением появившейся чужой кошки, сидящей под яблоней на перевёрнутом ведре. Чёрная, она ярко выделялась на окружающем фоне. Сидела неподвижно, обвив себя хвостом, и смотрела, не отрываясь, на дом.
— Привет, — пробормотала Вера. — Надеюсь, ты не местная примета.
Кошка подрагивала ушами, прислушивалась к чему-то, что таилось в разливающейся по селу тишине. Вера посмотрела на неё ещё немного, а потом опустила занавеску. Несколько мгновений она стояла в раздумьях, а потом, собрав в кулак всю свою решимость, медленно подошла к лестнице, ведущей на чердак. Ещё пара секунд — и она уже шагала по шатким ступенькам и поднимала крышку люка.
Всё на чердаке терялось в тенях. Какие-то стулья, веники, побитая посуда, словом — вещи, которые были отправлены под крышу дожидаться момента, когда кто-нибудь всё же сжалится и выкинет их. Всё было мирно, и ничего не указывало на звуки, что напугали Веру ещё час назад. Только раскрытый капкан под чердачным окном поблёскивал металлом в последних лучах солнца, подтверждая, что всё это было на самом деле.
Вера, сама удивившись невесть откуда возникшей смелости, поднялась на чердак и с опаской приблизилась к капкану. Ловушка — она и есть ловушка. Стоит прямо под окном: если кто-то решит через него залезть на чердак, угодит прямо в цепкие зубы капкана.
Вера даже не знала, зачем поднялась. Успокоиться? Посмотреть на капкан и удостовериться в том, что он сработает? А откуда ей знать? Она не охотник, не лесник.
Обернувшись вокруг своей оси, Вера скользнула взглядом по окружающим её вещам. Ничего необычного. Обычный старый чердак, никаких следов пребывания здесь кого-то чужого. Только…
От окна по полу стелилась тонкая линия света с улицы, освещая пол, и на этом крошечном островке ясной видимости лежало что-то — маленькое, незаметное, если не приглядываться. Вера приблизилась и склонилась над находкой.
Это был листок бумаги в клетку, сложенный вдвое. Обычная бумажка — ничего примечательного. Только вот она явно выделялась на фоне покрытого мелким сором пола, ведь была чистой, без пыли. Вера, поймав себя на мысли, что листок кажется знакомым, протянула руку, подняла его и, распрямившись, развернула, аккуратно подставляя под свет из окна.
«Дима, я тебя отпускаю. Прости, что так долго держала».
Ей показалось, что всё вокруг на мгновение застыло, что не осталось ни звуков, ни запахов, ни лёгкого сквозняка из окна. Вера прекрасно знала почерк, которым это было написано. Свой почерк трудно не узнать.
Это была крошечная записка, написанная на вырванном из тетради листе. Не из той тетради, что была внизу — нет, какой-то другой. Записка, написанная Верой, адресованная к Диме. К её Диме.
Но Вера не помнила эту записку. То мимолётное ощущение, что она её видела, таяло вместе с лучами закатного солнца. Что значит «отпускаю»? Почему она это написала? И главное — когда?