Она приехала в село, когда Пётр уже давно в нём не жил: то ли в наследство получила дом, то ли за больным родственником приехала ухаживать и осталась — уже и не вспомнить. Приехала она с первым мужем, но тот исчез так быстро и бесследно, что сельские слухи даже не сохранили его имени, да и Пётр никогда его не видел. Соломонида же вскоре обзавелась новым и толковым мужем: они перестроили дом, народили детей, завели коз, кур и даже двух коров, что по нынешним временам считалось редкостью.
У Петра она вызывала двойственное чувство. Вроде и баба хозяйственная, и внимание цепляет — но каждый раз, когда он смотрел ей в глаза, ему казалось, что в них таилось что-то лишнее — отталкивающее и холодное. Да и глаза у неё были запоминающиеся: один ярко-ярко зелёный, таких вроде и не бывает у людей, а второй — карий, почти жёлтый, как у кошки. Когда она обернулась, свысока взглянув на подошедших к палатке, задержавшись на миг на Петре, от контакта с этим взглядом его едва не передёрнуло.
Пётр знал, что Соломонида неоднократно цапалась с его матерью, пока та была жива. Соломонида слыла местной травницей — к ней, говорят, даже из города приезжали. А его мать вечно палки ей в колёса вставляла и говорила, что от Соломонидиной помощи ещё никому добра не было: мол, первого мужа она сама со свету и сжила — из-за того, что тот хотел переехать в город и начать там новую жизнь. А теперь Соломонида посмотрела на Петра, как когда-то на его мать — с неприкрытой недоброжелательностью. Потом скользнула взглядом по толпе и, заметив Веру, скривилась и отвернулась.
Пётр не сдержал ухмылки — видать, Вера вместе с домом приобрела ещё и вражду с Соломонидой.
Продавщица громко хлопнула крышкой ящика, оглядела очередь и фыркнула:
— Ну и нелюдимые вы тут, ей-богу. Ни тебе «здрасьте», ни «до свидания». Глушь, а не деревня.
— А у нас не деревня, — неожиданно сдержанно произнесла Соломонида.
— Ой, ну прости, — протянула продавщица, закатив глаза. — Населённый пункт, как скажете. Хоть городом назови — всё одно: две улицы и болото.
Галя осеклась, заметив, как напряглись все в очереди. Серёга засопел, Марина отвела глаза, где-то рядом послышалось едва различимое чертыханье Марты. А Соломонида, выждав пару секунд, глухо сказала:
— Не любим мы, когда так говорят.
— Село мы, — прозвучал за спиной Петра голос, от которого внутри похолодело. — Селом и называй.
Петру не было необходимости оборачиваться, чтобы посмотреть, кто это сказал. Борис Иванович жил через пару улиц от дома Серёги и производил неизменно отталкивающее впечатление. Высокий, худой, одет всегда не пойми во что. Лицо его не запоминалось. Пока смотришь — вроде есть, а только отвернёшься — будто не видел вовсе. Хотел бы описать — не сможешь. В памяти остаётся только одно: ощущение, что он знает тебя лучше, чем ты сам.
Никто в селе не спрашивал, как он тут оказался. Потому что знали: такие, как он, не приходят. Они возвращаются.
Вера оглянулась и посмотрела на Бориса, чуть прищурившись. На её лице не отразилось ничего — она чуть задержалась на нём взглядом и отвернулась, глядя в сторону холма.
Марта стояла чуть поодаль, держа за плечо мальчишку. Единственный сын — Аркаша, тихий, сероглазый, лет восьми на вид. Он был эдаким окном в детство Петра: те же сандалии с облезлой пряжкой, поцарапанные коленки, ясное лицо. Только вот взгляд у Аркаши был вечно настороженный, будто этот мальчик всё понимал, но молчал, чтобы никому не мешать. Или не выдать чего.
Марта — сухая, крепкая, как корень, что упрямо держится за каменистую землю, — как обычно, была молчалива. Её звали на праздники, с ней делились новостями, но и особо старались не трогать, потому что знали: носит своё, тяжёлое. Ушла бы, наверное — да кто бы её осудил? Но не уходит, потому что больше ей идти некуда, а тут — он.
Она редко говорила с Аркашей, только гладила по голове. Вот и сейчас — наклонилась, поправила воротник его кофты, прошептала что-то, чему мальчишка кивнул, не поднимая глаз. Пётр смотрел на них, и всё в этой сцене било по памяти, как тихий стук: сколько раз он это уже видел? Сколько лет прошло?
Он отвернулся, с досадой щёлкнул сигаретой. Ни себе, ни им не помочь. Да и кому в этом селе вообще можно помочь?
Соломонида тем временем закончила со своими покупками и тяжело зашагала прочь. Это привлекло внимание многих в очереди — местная травница обычно ходила павой, а тут вдруг тяжело переступала, словно боясь запутаться в длинных полах своей юбки. Вера с Петром проводили её взглядом.